– Знаешь, – Маша говорила в пустоту, обращаясь то ли к наваленным под сугробом веткам, оставшимся с осенней опилки, то ли к красноносым прохожим, то ли в пустоту, – я статью читала, чтобы тебе как-то помочь… Советы от психологов, как пережить горе. Надо забраться на ледяную горку, высоко-высоко, представить, что все переживания и боль оставляешь там, наверху, а скатиться совсем другим человеком. Может, и правда полегчает?
Дана молча поднялась с места и направилась к горке. Если бы Маша сейчас предложила ей обмотать горло колючей проволокой, кажется, она согласилась бы и на эту пытку, только бы не видеть сочувственно-доброго лица, лысой аллеи и малышей с санками. Отобрала у Лешки раздробленную, ощерившуюся пластиковыми зубьями ледянку, оттеснила кого-то из детей, получила окрик в спину и выматерилась на чужого отца. Интересно, а как он срывается на своей дочери? Грохнулась об лед копчиком, оттолкнулась ногами и рукой, полетела, обгоняя карапузов, и хлещущий в глаза мелкий снег стружкой, и холод, и умершего папу…
Летела бесконечно долго в густой ледяной ночи, в раскаянии и бессильной злобе, в пустой одинокой мысли, от которой хотелось вертеться на месте, как собаке, прищемившей хвост. Теперь Дана срывалась не только на Алю или мать, она цепляла своим отчаянием еще и добродушную Машку, которой лишь бы кого-нибудь спасти. Мелкими льдинками секло веки, но Дана распахивала глаза и смотрела перед собой, будто ответы всплывут из воздуха, надо только заметить, не проморгать…
Заныло в груди: болезнь ушла, но теперь головные боли и цитрамон стали настолько привычными, что почти не мешали, теперь от вареных яиц и мяса пахло мерзко, но Дана-то выжила, выбралась. Это она принесла вирус домой от Галки, это все равно ее вина, это она убила отца.
Или он заболел бы и сам? Она же вызвала врачей, попыталась…
Раз за разом задавая себе один и тот же вопрос, она словно надеялась, что вырвется из круга, набредет на полузаросшую, стертую временем тропинку, но это так не действовало. Она знала, что нужно сделать, – простить отца. Летела в черном космосе, в безвоздушном пространстве, лишенном звуков и людей, летела в себе самой, но в упор не видела этой тропинки.
Нужно отпустить его. Принять, прожить каждый удар и оставить в памяти, но где-то за границами самой Даны. Она же любила на самом деле отца, а он любил ее – и ничего исправить уже не получится, когда один мертв, а другой всеми силами пытается убить в себе последнее человеческое. Он не извинится, не исправится. Дана не решится поговорить с ним, повлиять на него, помочь ему – она столько ненавидела и боялась, что не хотела воспринимать его как живого.
Теперь он умер. А она все равно не может простить.
Надо, чтобы душа его успокоилась и самой Дане от прощения стало легче – выплачется, выговорится, переживет. Принесет ему гвоздики или розу в шуршащей мерзлой слюде, скажет:
– Папа, я тебя прощаю.
Или обойдется без широких жестов и просто будет дальше жить. Он так ничего и не понял, да. Он наверняка даже не задумывался, правильно ли поступает, не пытался влезть в голову к самой Дане, Але, матери и сбежал в конце концов, не подарив ей даже шанса все исправить. Она одна, да. Ей снова надо зарабатывать, покупать Але свитера и белые маечки в садик, надо учить мелких быть человеком, не обязательно даже хорошим, но – человеком, и не злиться попусту на Машу, и не презирать маму, и…
Отцовское лицо мелькнуло справа – глаза у него были большие и напуганные, такие, какими они обычно становились в конце. Дана не стала ничего ему говорить, кричать или обещать, нет, пока она на такое не способна. Может, просто время не пришло? Нельзя заставить себя простить, надо как-то дойти до этого.
Дана не верила, что время лечит, и в то же время очень хотела на это надеяться.
Горка рухнула за спиной, звякнула льдом, в поясницу Дане ногами врезался какой-то мальчуган и шустро скрылся. Она поднялась, отряхнула брюки и утянула Алю подальше от колес летящих по дворам машин. Сдернула варежку, пощупала ее штаны – так и есть, влажные. Пора возвращаться. Встал рядом с ними Лешка с куском линолеума в руках.
Дана хотела вернуться к Маше и то ли извиниться, то ли плюнуть ей в глаза, сказать, что все эти советы от психологов – чушь и бред, но лавочка стояла пустой. И тогда Дана присела рядом с Алей, заправила под шапочку выбившиеся кудряшки и крепко мелкую обняла. Стиснула в руках до скрипа суставов, выдохнула, улыбнулась через силу и вновь подкатившие слезы – это от болезни, это не она такой нытик. Аля с трудом вытащила из объятий руку и, прямо как Маша, погладила Дану по плечу.
– Ну-ну, не плакай, – сказала доверительным шепотом.
– Обними нас, – приказным тоном взмолилась к Лешке Дана.
И Лешка присел к ним, и обнял, и тяжело выдохнул куда-то в пуховик.