– И Анна Ильинична! И Сахарок как живой, такие портреты у тебя… – Маша захлебывалась выдуманным восторгом и избегала смотреть Кристине в глаза.
– Я же помню, что Сахарка тебе обещала. Нарисую. – Кристина машинально дергала душащий свитер, подумывая, что безобразное белое пятно на рубашке не такой уж и позор.
Маша кисло кивнула:
– Да ничего, может, и не надо уже…
– В приюте? – спросила Дана, пытаясь схватить за руку Алю, которая юлой носилась по тесному залу.
– Да.
И все. Никто не питал особых иллюзий, что Маша справится, – в каждом волонтере была не только любовь Анны Ильиничны, но и воспоминания о его скверном характере, и ладно еще, что не дошло до убийства: или кота, или самой Маши…
Дана после смерти отца чуть отрастила волосы, и теперь пряди торчали в разные стороны, чем, кажется, очень ее веселили. Дана привела с собой и брата, который слонялся из угла в угол, украдкой от старшей сестры доставал телефон, и маленькую Алю – Кристина помнила, как в розово-плюшевой общажной комнате Виталий Павлович ловко управлялся с малышкой, то веселя ее, то укладывая спать. Аля жалась, разглядывала картины и выставленные на обычных школьных партах безделушки круглыми глазами, молчала. Дана показала ей каждое полотно и рассказала о каждом человеке – о птичьих трелях и переборе гитары, о песнях, которые умерли вместе с Яриком, потому что никто из них, волонтеров, не умел играть, да и пели все скверно; об Анне Ильиничне с ее ракушками на браслете и невыносимым котом, о… Истории не заканчивались, и Аля, которой жуть как хотелось носиться и верещать, стояла, быстро кивала сестре и дергала ее за руку:
– А это что? А это откуда? А вон там…
Кристина поглядывала на Дану почти с завистью: у нее все проблемы были позади. Отца закопали, мать устроилась на работу на завод (кто-то из отцовских приятелей похлопотал), да и сама Дана улыбалась так спокойно и не напоказ, как улыбались только люди счастливые, справившиеся с горем. Хотя бы маска ее выглядела органично, живо, и это уже значило немало, даже если внутри до сих пор гнило и болело. Со стороны Дана казалась отличной матерью, той самой, которой Кристина мечтала стать. Она возилась с Алей, успевала хлопнуть брата по рукам, таскала его следом, заботливо поправляла рукава или туфельки, натянутые на зимние носки… Кристина уверяла себя, что любуется. Только во рту отдавало горечью.
Маша водила Сафара по знакомым полотнам, рассказывала, даже касалась некоторых, словно мазки дешевой краски были человеческой кожей, все еще хранящей тепло. Сафар взглядом подыскивал те места, где был сам и где не была Маша, они перебивали друг друга, делились какими-то мелочами, которые обычная память давно затерла бы, уничтожила, но они, эти два удивительных ребенка во взрослых телах, бережно хранили и разделяли друг с другом. За ними потянулась вереница из пенсионерок: одно дело – прочесть на белом прямоугольнике под картиной имя, возраст, дату смерти, порой – причину, и совсем другое – слушать, как бабушка вязала носки с цыплячьими клювами для неродного внука, потому что подруга ее умерла рано и не успела понянчиться, а той жалко было оставлять малышню без бабушки; или как в пургу замерзла заведующая одним из садиков, что до ночи сидела с забытым ребенком, мать которого снова ушла в запой, а потом пожалела денег на такси.
Сафар с Машей, кажется, не замечали этого интереса. Маша то и дело вытирала щеки ладонями.
Кристина посмеивалась над ними, но по-доброму. Ей и самой иногда не хватало этой детской беспечности, незамутненного взгляда, полного чужой памяти, чужой радости или боли.
– Круто как! – вздохнула Дана, проходя мимо.
Ее за руку, словно за веревочку, упрямо буксировала на себе Аля.
Кристина дернула плечом. Кажется, она сама немного оттаяла. Примчалась Галка – заспанная перед ночной сменой, лохматая и худая до прозрачности. После болезни, после похорон матери она истончилась так, что выглядела едва заметной. Поубавилось и хищности, и едкости, и напускной веселости в глазах, их затянуло чем-то, смутно напоминающим печаль, – так вьюном затягивает уличную стену, ничего за темной листвой не разглядишь. И свитера, и пальто болтались на ее костлявом теле, и даже из ботинок, казалось, она вот-вот выпрыгнет. Галка отмахнулась от гардеробщицы, наспех стряхнула с себя талую воду и подбежала к Кристине:
– Не вели казнить, вели слово молвить! Много я пропустила?
– О да. – Теперь уже Дана подтянула к ним Алю, шмыгающую носом от такой несправедливости. – Выступление ансамбля «Молодость», которому далеко за, торжественную речь от депутата местного законодательного собрания, председателя по культуре и…
– Страдай, в общем, – влезла Кристина.
– Ага, у Кристиночки нашей такие щеки красные были, что я думала, она убьет кого-нибудь. – И Дана сыто, довольно расхохоталась, чем притянула на них прискорбные старушечьи взгляды. Аля с любопытством прислушалась.
– Какая трагедия, какая потеря. – Галка стянула с себя зимний, чересчур теплый шарф и пригляделась к Кристине. – И правда вся краснющая. Сними свитер.
– Не могу.