Принялась бормотать. Про мать, от которой рак оставил лишь плоскую, едва живую тень, и тень эта все еще шутит, и держит удар, и подбадривает, но всем уже все ясно, и они просто ждут. Как от ожидания смерти мамино лицо пустеет, становится плоским, будто старая фотография из бабушкиных закромов. Про саму себя, про желание безвылазно сидеть с мамой, почаще звонить и прибегать, только бы не растрачивать время попусту, и про страх видеть ее такой, понимать ее болезнь и подступающую смерть, а поэтому Галка тянет, и медлит, и боится, и ненавидит себя за это…
Она все реже приезжала в гости, реже набирала номер, и мама не надоедала ей, будто и сама все понимала и отдалялась потихоньку, чтобы проще было пережить. Галка передавливала себя, собирала волю в кулак и ехала, сидела под входной дверью и возвращалась в общагу. В автобусе или между сальными клеенками в кафе, в училище или в квартире с чужой смертью можно было отвлечься, забыть, но… Рядом с мамой это было невозможно, и Галка малодушничала. Понимала, что упускает время, злилась и терла глаза, но ничего не могла изменить.
Рассказала она и про Михаила Федоровича, и про беззаветно влюбленную в отца дочь, которую он ласково называл Людоедиком, про пазлы, которые пылились в квартире, а надо было забрать их с собой; про разносолы и про то, как Галка на обратной дороге зашла в овощной ларек и под пристальным взглядом таджички-продавщицы выбирала мясистые баклажаны и помидоры – на зиму, на засолку… Как сбежала, и вид у нее, судя по всему, был такой, что продавщица горько скривила рот и потянулась перепачканными в земле пальцами, будто желая утешить.
Галка выпалила все на одном дыхании и осеклась, поняв, что перед глазами замелькали черные точки. Но, даже пытаясь прийти в себя, Галка чувствовала, как чуть проясняется в голове. Стало стыдно за разбазаренный шмат колбасы и рыдающую запятую в темном общажном углу, на которую проходящие мимо косились с жалостью, ускоряли шаг.
Прошла комендантша, не заметив Галку. Из щелястых окон пахло зимой, затекла спина, а от ледяного пола онемели ноги.
– Ужас какой, – наконец-то проклюнулся телефон Юлькиным голосом. – Галочка, милая, можно я тебе перезвоню? Или тебе срочно надо еще что-то сказать, а? У меня дети тут.
– Отбой тревоги, – хмыкнула Галка в трубку. – Твои терапевтические навыки уже подействовали. На работе увидимся.
Она медленно поднялась, беспокоясь, что от неосторожного движения снова внутрь ворвется Михаил Федорович и заполнит ее до самого дальнего уголка. Размяла хрустящие суставы, потянула шею – простые и действенные вещи, это – я, это – мое тело, а голова нужна только для того, чтобы держаться на шее. Захотелось поесть, потом поспать, потом попробовать улыбнуться. Галка начала с кривой пресной улыбки и вернулась к общему холодильнику за колбасой.
И пусть Юльке было некогда, и пусть Дана не брала трубку, Галка чувствовала себя так, словно все чужое вышло из нее, выплеснулось, и осталась лишь хрупкая, звенящая пустота. Накромсав бутербродов из колбасы и хлеба, Галка упала на кровать в комнате и запретила себе думать про маму. Толку от этих мыслей не было, кроме вины, которая кислотой разъедала внутренности. Галка жевала, слушала, как ветки бьют по окнам, как кто-то в коридоре требует денег, как носятся табунами ошалевшие от свободы первокурсники – запахи и звуки, картинки, но никаких мыслей. Нельзя хныкать и разваливаться.
Она аккуратно дотянулась до сегодняшних воспоминаний, едва подковырнула их, но бури не поднялось. Галка видела себя будто со стороны, как, плача, она на коленках ползла к Людмиле, как гладила ее широкой мужской рукой по лицу, уговаривала:
– Людоедик, не конец света…
Широкие белые плечи Людмилы задрожали, она перестала рыдать, рывком села и потянулась к Галке привычным жестом. Губами коснулась мягкой женской щеки, зажмурилась, поцеловала костяшки.
– Я же никуда не уйду, – успокаивала ее Галка словами, что сами, против воли, просились с языка. Они горчили на вкус.
И Людмила кивала, и улыбалась расплывшимися в пол-лица губами, и обнимала, стараясь на саму Галку не глядеть. Ее крутило и трясло, отцовские воспоминания внутри кричали ей то о проводах в армию, то о любимых пирожных из магазина за углом, то о Людмилиной матери, которая скидывала халатик и улыбалась так доверчиво, так сладко… Галка видела, как эти эмоции, как отцовская память искореживают ее, словно Людмила лежала без дыхания под водой и накатывающий ледяной ручей стирал, вымарывал ее черты лица.
Они сидели, обнявшись, и не было больше между ними смерти.
Палыч стоял в углу и молчал.
…Галка жевала бутерброды и доказывала себе, что пошла на поправку.
Она не помнила даже, как заснула.
Но улыбка не сходила с ее лица.
Ее звали Лидия.