А вот любящие и верные друзья Юре задолженностей не прощали – то и дело он возвращался домой с разбитым носом и долго промывал его проточной водой или прятался в квартире от кредиторов, и Кристина сидела с ним, потому что друзья караулили под дверью, расписывали ее баллончиковой краской, обещали и саму Кристину… Впрочем, пока ее не трогали. Но это пока.
Юра брал кредит или находил столько подработок, что засыпал прямо за столом, и отдавал все деньги. Друзья хлопали его по плечу и говорили, что он настоящий пацан. И Кристина тоже оформляла микрозаймы – иногда просто на еду или на вещи для Шмеля, иногда чтобы Юре не оторвали голову в подъезде. Кредитов становилось все больше, росли проценты, долги, отдавать их было нечем. Так и пользовались марлей вместо подгузников и ели бесконечные макароны с кетчупом.
Потом Юра загорелся снимать обучающие ютуб-видео, и ему понадобился телефон с мощной камерой, потом он захотел поступить на сталевара и принялся копить на колледж, а потом… Идеи в его голове разрастались за пару дней, перекрывая малейшую здравую мысль, разговоры с Кристиной не помогали. Он не выбирался из долгов, но многочисленных приятелей считал своей семьей и отказывался говорить по этому поводу.
Юру воспитывала бабушка – мать его мотала срок на зоне (судя по всему, до сих пор. Зарезала, что ли, кого-то по пьяной лавочке?). Отец пропал еще до Юриного рождения. Всю жизнь бабушка твердила внуку, что, если что-то пойдет не так, он мигом загремит в детский дом, она старая и больная и никакие выкрутасы терпеть не намерена. И Юра изо всех сил старался ее не расстраивать: учился на пятерки, участвовал в соревнованиях по волейболу. Только заслужить бабушкину любовь было не так-то просто – ни волейбол, ни олимпиады по математике, ни спасенные галчата, вывалившиеся из гнезда, бабушку не могли растрогать, но Юра не терял надежды и брался за новое дело.
Друзья, как думалось Кристине, стали для него новой бабушкой. Есть деньги – никакого детского дома. Да и со Шмелем… А вот об этом точно думать не хотелось.
И вот оно, обострение. Однажды очередные его друганы поступили по-умному – слетели по лестнице, когда Кристина возвращалась из магазина, швырнули ее так, что покатилась по ступенькам, потом ворвались в квартиру и заперлись изнутри… Кристине пришлось наращивать отколотый зуб, а Юре сломали руку, он отдал в два раза больше, чем занял, и сердечно друзей простил.
Хоть бы соседи почаще полицию дергали, может, и забрали бы тогда «друзей»… Кристине хотелось сбежать из квартиры, сказать, что собирается написать город с натуры и продать эскиз подороже, но она вспомнила, что уже дважды за неделю использовала этот предлог. Ничего она, конечно, не рисовала – бродила по улице с баночкой пива, ездила в трамвае туда-сюда, дремала между остановками, заявлялась к кому-нибудь из приятельниц. Потом делала маленький набросок углем за полчаса, а Юре жаловалась, что вдохновения нет: столько бумаги изорвала, столько перепробовала, не получается.
Можно было собрать картины и якобы пойти продавать их на остановку. Можно было прикрыться волонтерством, или сказать, что Галка просила приехать помочь, или… Хотя какое тут «или», когда квартира на осадном положении.
Кажется, Юра расплакался – тонкие всхлипы из коридора били по нервам сильнее, чем грохот. В подъезде взревело что-то, напоминающее болгарку, и Кристина равнодушно подумала, что сейчас им с петель срежут дверь, потом изобьют Юру, потом бросят ее саму на кровать, а ведь в соседней комнате Шмель… Она настолько устала от всего вокруг, что просто рисовала дальше. Легкие блики на холст, бело-желтые, напоминающие улыбку. Маркеры в запаянной упаковке – это мечта, которая не сбылась. Сзади мутная, словно бы призрачная бутылочка успокоительного, за ней другая и еще одна. Порой Лидия чувствовала себя пьяной от одного лишь этого сиропа со спиртом, глотала и глотала его, но легче не становилось. Край серо-казенной справки о клинической депрессии, воспоминания, которые невозможно забросить на спину и просто нести с собой, от них тяжелели веки и смертельно хотелось спать.
Спать. Спать…
Может, болгарка и молоток не помешают Кристине спать?
Душа у Лидии была насыщенно-синего цвета. Кристина долго разглядывала оттенок на дне стеклянной банки, мечтая перенести его на холст. Без конца замешивала краски, подбирала тона, доставала старые баночки и тюбики, лила воду и растворитель, но цвет не получался. Не такая уж темная душа, но боли внутри у Лидии было предостаточно, как и у любого другого их «клиента». Кристина макала пальцы в краску, пробегалась смазанными отпечатками – она и сама не понимала, почему так хочется оставить здесь что-то, врасти в этот скрежет сминаемого бампера, в хруст дробящихся костей…