– Вы идите, – сказала Палычу Дана. Малыши помогали ей, выбрасывали все без разбора. – Мы справимся.
– В этих чудесных хоромах? – Палыч ухмыльнулся. – Нет уж, посижу. Покараулю.
– Тут дверь железная, щеколда. Закроемся, и все. – Галку, кажется, стесняло присутствие Палыча.
– Ага, а вдруг украдете чего? Я присмотрю, Галина, все будем делать по правилам. – Он задорно подмигнул Але, и она, что удивительно, беззаботно рассмеялась. Кажется, они и вправду поладили с «мировым дедом».
Галку передернуло. Она нашла где-то ножницы и принялась сосредоточенно резать платье, будто не доверяла мусорному мешку, будто боялась, что его найдут в мусорном баке и станут надевать на семейные застолья, улыбаться в нем, радоваться… Никакой памяти об этом человеке. И бесконечная тоска по Сашиной жизни.
Лешка лез Дане под руку, расспрашивал, волновался – как бы она ни храбрилась, девятнадцать страшных лет все же отпечатались на лице. Ей хотелось сказать, что все в порядке. Что она просто немного устала, что Сашины воспоминания никак не улягутся в голове, что это напоминает несварение, раздутый барабаном живот, бульканье и урчание, от которого не спрятаться. Что все будет хорошо…
– Бывает тяжело, – призналась она со вздохом. – И самой Саше, и нам из-за ее воспоминаний. Но это ненадолго, я справлюсь, ты не переживай. И если я не буду закрываться от ее боли, то все пройдет спокойней. Только не расспрашивай меня ни о чем, пожалуйста. Дашь мне немного погрустить, ладно?
Он серьезно кивнул. Дана давно заметила, что если говорить с ним откровенно, не делая скидки на возраст и оленьи печальные глаза, то брат относится ко всему гораздо проще и, кажется, даже с признательностью. Ей не всегда удавалось ухватить этот момент, потому что она все еще видела в Лешке сущего ребенка, но вот от таких разговоров и ей самой, и ему всегда становилось легче.
Аля уснула, и Виталий Павлович бережно уложил ее на кровать, закутал в плед. Принялся мурлыкать то ли песенку, то ли сказку, и волонтеры переглянулись между собой: надо же, Палыч, оказывается, все-таки человек. Наверное, дедушкой он был совсем не таким, как Палыч-на-работе. Может, еще огурцы солил в банках на зиму или, чего доброго, голубей сухарями подкармливал. Удивительно.
Маша половину вечера простояла у окна, глядя в ледяную черноту, будто бы сменив Галку на ее посту. Она вздрагивала, баюкала внутри Сашины переживания, отогревала, отмаливала, оплакивала. И казалось, чем больше Маша отдавала дань памяти человеку, который так рано и беспомощно все оборвал, тем легче становилось в комнате дышать.
Они сложили мягкие тканевые шторы, учебники из колледжа, которые Галка пообещала назавтра вернуть в библиотеку, немного печенья и шоколадных вафель из навесных шкафов. Кристина выискивала хоть что-нибудь для картины, делая вид, что в упор не замечает Палыча и его приказа ничего с собой не брать, но вещей нашлось отчаянно мало. Саша просачивалась хрупкостью в каждую вещицу, но ни одна из них так и не смогла понять и отразить ее саму. Никаких личных записок или дневников, только обрывки чужих фраз или зарифмованные в столбик не менее чужие мысли, прикрывающие пустоту белых стен.
Саша хотела выучиться на юриста, но поступила в колледж на крановщицу, лишь бы сбежать от родителей после девятого класса. В неуютном домишке с собственным огородом и баней по-черному остался ее младший брат, косоглазый и беззубый, смешной, с самым чудесным на свете смехом. Осталась там и половина самой Саши.
На все рассказы об отчиме мать костенела лицом и кричала, что Саша выдумывает, только бы сломать ей личную жизнь. Не помогало ничего: ни смазанные, сделанные на телефон фотографии, ни окровавленные тряпки. В конце концов Саша устала сражаться и спряталась в пропитой дешевой общаге: местный слесарь без разговоров приварил щеколду к новой железной двери, а потом при встрече угощал то румяным яблоком, то пастилкой. Саша надеялась сбежать, но легче не становилось. Глаза отчима таращились на нее со стен и из глухо-черных окон, глядели с чистых тетрадных листов.
Дана понемногу отдалялась от Саши – та тускнела, превращалась в нечеткое воспоминание вроде старого фильма, который и запомнился картинкой, но вот о чем он был, о ком… А рыбалка, например, осталась. В шкафу волонтеров ждал здоровый пластиково-прозрачный короб с мелкими ячейками, где лежали грузила, крючки, блесны, мотки лески на белых, выгоревших палочках… Под кроватью пылился спиннинг, главное Сашино сокровище, а в спичечном коробке на дне рюкзака осталась блесна-талисман: поеденная ржавчиной рыбешка с единственным уцелевшим пером, бледно-розовым, облезлым. Дана дотронулась до нее, ледяной, пальцем, царапнула кожу, но кровь не выступила.
– Сокровища. – Палыч задохнулся. – Дайте я гляну…