На следующий день она взялась за генеральную уборку, встретила Лилию Адамовну сияющей белозубой улыбкой и постаралась не замечать косого взгляда. Позвонила Палычу и потребовала, чтобы он побольше навешивал на нее волонтерской работы, а Палыч в ответ на обычное Галкино хамство смолчал, согласился. Донесли ему уже, рассказали во всех подробностях. Галка вгрызлась в учебу – ее хотели отчислить за постоянные прогулы и долги, так что времени на рыдания не было.
И кафе помогало – Юлька пробовала поначалу Галку от работы разгружать, но та злилась и кричала на нее, легче было метаться с подносом между столиками, разнимать пьянчуг и вытирать разбитые губы у дам их сердца, чем сидеть ночи напролет и таращиться в пустое ослепшее окно. Галка брала смену за сменой, жаловалась напарницам, что денег совсем не хватает, только бы не возвращаться домой с ясной головой, не видеть пустых ампул на тумбочке, не замечать, как рассеивается родной запах.
Она старалась даже не вспоминать о матери, пусть немного переболит.
Не получалось, конечно. И облегчения никакого не появилось, зря она себя корила столько времени. Горе становилось таким беспросветным и засасывающим, что Галке казалось, будто она не выберется, – как вступила в лужу горящего битума, так намертво и вмуровалась в него, не отодрать. После смены в черный рассвет она без сил возвращалась в материнскую квартиру, закутывалась в кокон из простыни и сразу же засыпала на диване. Так ей было легче.
Даже Михаил Федорович успокоился со своими бесконечными воспоминаниями, закрутками и пазлами, которыми зарастала и комната в общаге, и пустая материнская квартира. Галка, может, и хотела бы отвлечься, но ее начинало пугать то, как старик не отпускает, сидит глубоко под ребрами, выжидает.
Заглянули девочки, якобы на новоселье. Маша мялась на краю кресла, будто боясь, что если откинется на спинку, то провалится, как в бездну, в черно-мутное Галкино горе. Кристина хмуро поздоровалась, хмуро скользнула взглядом по стенам и сразу ушла на балкон курить. Дана расставила торт и несколько йогуртов по пустым полкам в холодильнике, перемыла грязную посуду, сваленную горой в мойке.
– Поглазеть пришли? – хлестнула их Галка с сигаретой в зубах.
Маша вскинула чуть обиженные, влажные глаза, но обида сразу сменилась сочувствием, и Галке стало противно от себя. Кристина специально не стала спрашивать разрешения на курение в комнате, а Галка специально не стала ее останавливать. Пусть проветрится, а то опять будет ходить из угла в угол с кислым лицом, а Галке и своей физиономии хватало.
– Зря ты так. – Дана, казалось, похудела больше прежнего, над острыми скулами слабо горели глаза. – Мы узнать хотели, может, помочь чем надо. Или поговорить с тобой…
– Или помолчать, – мягким шепотом прибавила Маша.
Галке хотелось схватить веник и вымести их из квартиры.
Маминой квартиры.
Вернулась Кристина, упала на диван и полезла в карман за телефоном. Склонилась над экраном, почти уткнувшись в него красным кончиком носа, забарабанила пальцами, напустив на себя вид деловой и независимый, спрятавшись за этой ширмой. Маша держала у груди огромный рюкзак, и Галка догадалась, что там сидит больной Сахарок.
– Выпусти животное, – смягчилась она. – Сейчас стол вам набросаю.
Лилия Адамовна принесла мясные конвертики и свежий хлеб из пекарни, на полке все еще стояли сладкие помидоры от Людоедика, плавали в солоновато-зеленом рассоле, как в формалине. Галка нашла россыпь твердых шоколадных конфет, сообразила яичницу-глазунью, заварила чай на травах. Перед глазами мелькали материнские пальцы, срывающие пучок за пучком, вот зверобой, душица, чабрец… А это – водяная мята, они с Галкой как раз присели на камень у ледяной тоненькой горной речки. Скривило отвердевшие губы, Галка вернула их на место.
Принесла стопку тарелок в комнату, брякнула траурно на столешницу.
– Спасибо, – улыбнулась Маша и вздрогнула.
Галке показалось, что она застеснялась своей улыбки. Разве можно улыбаться, когда у человека траур? Когда вообще улыбка придется к месту? Галка подумала, что и сама бы не отказалась от свода правил – месяц рыдаем, месяц лежим на кровати, потом понемногу отряхиваемся и пытаемся приподняться на ломких ногах…
– Я не хочу, – подала голос Кристина.
– Флаг в руки. И приходить было не обязательно. – Галка поставила сковороду с яичницей на пробковую подставку и вытерла лоб. Руки вздрагивали.
– Ты это ей скажи, – фыркнула Кристина и ткнула пальцем в сторону Даны.
Та покраснела смуглыми щеками и потянулась за вилкой.
Ели молча. Маша все же выпустила Сахарка, и он сразу же забился под диван, зашипел оттуда, и Маша вздохнула. Рассказала, что он и дома не дается в руки – только раздирает когтями в кровь и прячется, еще и пронести его может, но Маша, если что, все уберет. Решила в первый раз вынести его из квартиры, может, впечатления ему новые нужны, чтобы успокоиться.
– Коту-то? – поинтересовалась Кристина.
Маша опять вздохнула.