Заходящуюся от кашля Галку выгнали с первой же ночной смены, чтобы она своим чиханием не забрызгала и так не блестящие чистотой столы. Галка даже обиделась – обычная простуда, зря панику разводят. Температура была невысокой, только сильно тянуло, чесалось в горле и груди. Она сходила в поликлинику за больничным, долго плутала по переполненным коридорам под бдительными взглядами старух, бесконечно сидела в очереди у бело-безразличной двери. От температуры Галка то и дело проваливалась как бы в сон, и ей чудилось, что в конце коридора маячит мама, а у мужичка справа на лавочке отрастают красно-шипучие ветвистые рога… В кабинете Галке сказали, что тут вообще-то здоровый прием, и отправили ее к другому входу. Там все повторилось заново: блуждание и огромная очередь, чихание, раздутые носы.
У Галки измерили температуру, выписали справку (она надеялась хоть немного стрясти денег с хозяина рыгаловки), а еще взяли мазок. Галка попыталась слабо возразить, что у нее обычная простуда, что пандемия пошла на спад, больницы стоят полупустыми, что раньше мазка было не допроситься, а теперь… Но даже думать было тяжело, и поэтому Галка послушно запрокинула голову и зажмурилась, когда ватка скользнула глубоко в нос. Много месяцев назад Дана звонила в Минздрав и требовала взять у них с малышами тесты, потому что к страшным головным болям прибавилась потеря обоняния. На том конце трубки ей со скукой в голосе ответили, что тесты берут только у пожилых и пневмонийных.
Но время шло. Только не лечило почему-то.
Галке позвонили через три дня и сказали, что анализ пришел положительный. Потребовали, чтобы она изолировалась, пила витамины и бессмысленные противовирусные, ела лимоны и малиновое варенье, если что – вызывала на дом врача.
Галка безропотно закрылась на все замки.
И вот тогда стало страшно.
Словно очнувшись от бреда, Галка стояла перед заляпанным зеркалом в ванной, и подбородок был густо намазан мыльной пеной, а в руке дергалась бритва. Галка отгоняла чужие мысли и раз за разом протирала светло-белые капли со стекла, словно они одни были во всем виноваты. Она забирала из-под двери заказ с пазлами, сушеным укропом и перцем горошком, стеклянными банками на засолку и долго мысленно считала, хватит ли ей теперь денег хотя бы на пшено. Похороны высосали последнее, что ей удалось скопить.
Иногда Галка думала, что говорит мужским басом, неприятным таким, с хрипотцой. По загривку бежали мурашки, и Галка отмахивалась. Ее все сильнее засасывало в Михаила Федоровича, но она почти не сопротивлялась. Забиралась в кресло, закинув ногу на ногу, набирала незнакомый номер и вслушивалась в гудки.
– Алло. – Голос смутно напоминал о чем-то тянущем, сладком.
– Настенька?
Конечно, Галку не узнавали. Не помнили.
И Михаилу Федоровичу было от этого только больней – он распрямлялся в Галке во весь рост, выталкивал ее, тошно бился в желудке, и Галка ощущала это телом: в правой руке кололо тоненькими иглами, билась жилка на лбу, пересыхали губы.
– Это Миша, – шептала Галка. – Михаил Федорович…
Трубка дышала часто и нервно. Настя была немолодой и полногрудой, с набрякшим фартуком мягкого белого живота, зато смеялась так жизнерадостно, что Михаил Федорович приходил к ней снова и снова. Она закрашивала седину гранатово-бордовым, носила хлопковое нижнее белье и обожала огородные лилии. Весной и летом под ногтями у нее чернела корочка земли, она умело управлялась со шлангами и объедала малину прямо с куста, а еще у нее было трое внуков и полное нежелание хоть что-то менять в своей устоявшейся, спокойной жизни. Встречи с Михаилом Федоровичем ей нравились давно забытой, почти юношеской любовью, но она всегда держала его чуть поодаль. Михаил Федорович понимал это и принимал ее нежелание сближаться.
Сейчас, наверное, она винила себя за это. Галка стиснула телефон и поразилась тому, что вообще набрала номер этой Насти.
– Девушка, – прошипела трубка, – вы с такими шуточками можете идти в задницу!
Будто на нее направили шланг с ледяной арктической водой: Галка встряхнулась, отбросила мобильник и уставилась на него в ужасе. Телефон прополз по ковру, шипя и выплевывая проклятья, ненависть, которые могли родиться только от большой беды. Такой, какая была у самой Галки.
Трубка замолкла.
Галка стиснула виски руками.