Пазлы лежали повсюду – на обеденном столе, на полу, на табуретках со сдернутыми мягкими подушками, засаленными, помнящими мамино тепло. Галка прятала подальше ее комплекты постельного белья, застилала кровать общажными простынями, от которых несло сыростью и чужими сигаретами, рассовывала по шкафам миски и чашки, в которых мама любила готовить салаты из помидоров и молодых кабачков, выбрасывала шампуни и душистые обмылки… В последний раз мама попросила купить ей мыла, дорогого, «шикарнючего», чтобы пахло раем, – она не просила ничего и никогда, и Галка тогда разрыдалась на кухне, понимая, что все. Истратила последние деньги, развела в тазу ароматную мыльную пену и вместе с Лилией Адамовной принесла маме, но та уже не отвечала, хоть и жила еще долго, но все в каком-то забытье.
Галка подумала, что неиспользованное мыло надо будет отвезти на кладбище.
В соседней квартире каждый вечер ругались Лилия Адамовна и Иван Петрович, гремели тарелками и врубали звук у телевизора так, чтобы орать во всю глотку. Галка лежала на диване – материнская комната стояла законсервированной, нетронутой, – и слушала их крики. Соседские ссоры, или песни Ивана Петровича, или даже телевизионный шум ее немного успокаивали. Обычные люди, обычные крики, и все такое простое и понятное, как эти два старика, смертельно уставшие друг от друга, но несогласные расстаться даже на несколько дней…
Только бы не вспоминать.
Голова болела все сильнее – вирусы росли в ней на пару с Михаилом Федоровичем, и Галка иногда слабо делала ставки, кто же убьет ее первым.
В очередное утро, проснувшись, она сперва подумала о похмелье – спекшиеся глаза не открывались, нос не дышал, а тело ныло, словно избитое. Галка застонала, перевалилась на твердом диванном боку, взмолилась и вспомнила. Обмякла, полежала немного и встала за горячим чаем. День встречал ее ярким негреющим солнцем и кислотным небом, от которого горели глаза. Хотелось проспать столько, чтобы забыть и о болезни, и о себе, и о матери, но… Нет, о маме забывать не хотелось.
Мамины эмоции она оставила на потом, на выздоровление, заранее договорилась обо всем с Палычем. Ела аскорбинки, желтые и круглые, сладко-кислые на языке, отключала звук на телефоне и забывала про него на пару дней. Пила антибиотики, пару раз позвонила в поликлинику, и ей фыркнули:
– Задыхаться начнешь, так звони в скорую. Дышишь нормально. Терпи.
Осколки материнской памяти, даже запертые в одной из стеклянных банок у Палыча, резали до крови, стоило наткнуться на них в пустой гулкой квартире. И обои вроде бы все те же, и мебель никуда не делась, даже ковер на одной из стен висит, приглушает чаячьи крики Лилии Адамовны, а нет же, будто в ремонт вынесли, вывезли, будто душу этой квартирки мама забрала с собой, и бьется глухо эхом под потолком, и Галка ловит его взглядом и плачет…
От Михаила Федоровича негде было спрятаться.
И нет бы это была милая, уютно-широкая бабулечка вроде Анны Ильиничны с ее больным котом и любовью к давно умершему суровому мужу, нет. Галка согласилась бы даже на одинокую тетку из тех, которые часто забредали к ним в кафе, орали матом на подчиненных по телефону, а потом шли домой, вязали спицами носки и плакали над сериалами. Но это был Михаил Федорович, желчный и брюзжащий, которого ничего больше не интересовало в жизни, кроме пазлов и солений. Он открывался перед ней понемногу, словно старику не занимать было кокетства.
Галка то и дело порывалась закатать аджику, лечо, сделать овощной салат, накупить подорожавших к зиме баклажанов или перцев или… Останавливалась на пороге, дергая себя за щеку, била кулаком в бок. Сползала по двери, не веря себе.
Что это, сумасшествие? Чем глубже ее всасывало в другого человека, тем сложнее было вспомнить себя. Собственные Галкины мысли расползались, как выпрыгнувшие из ведра мальки на рыбалке, и она хватала их ледяными от температуры пальцами, засовывала обратно в голову, но казалась самой себе все более и более далекой.
Михаил Федорович был человеком подлым, а Галка ненавидела подлых людей. Волонтерам разные попадались, запрет стоял исключительно на осужденных, кто еще не отбыл срок, на людей с психическими заболеваниями (но сколько попадалось их, без справок и лечения), на самоубийц и детей, но оставались алкаши, домашние тираны и кто только не… Галка все еще помнила мужика, седого до серости, с одной ногой и погашенной судимостью за разбой: он пил по-черному, растерял за жизнь все потомство, зато под хмельком рвал яблоки на чужих огородах и раздавал сладкий белый налив окрестной детворе. Малыши хрустели яблочными дольками, а мужик смотрел на них и этим спасался. И надо же, память свою захотел оставить, завещание написал, – правда, и самому ему эта память не особо-то понадобилась, а уж волонтерам и подавно…
Галка заблудилась в мыслях, растерла виски и чихнула в наволочку. Диван утешающе скрипнул ей.