Наивный страх перед экзаменами не посещал ее после темниц Илэни и побега из рушащейся янтарной башни с Ритой на руках. А контрольные – слишком мелко и недостойно страха, словно непомерные испытания делают человека много сильнее. Или просто учат ценить подлинно важное и опасаться по-настоящему угрожающего. Вот только ничего не подсказывают о природе любви, которая задумчивой вуалью скрывает ясный взор одних и распахивает глаза иным. Софья принадлежала ко вторым, хотя еще ничего не чувствовала, зато знала, как ощущается ее отсутствие. Сердце ныло в легкой тоске и безмолвном ожидании.
Однокурсник, кажется, ухаживал за ней, но настолько вяло и невнятно, что не хотелось отвечать взаимностью. Да, они могли бы пойти в кафе возле университета, посмотреть какой-нибудь сериал с его разбитого ноутбука-трансформера, вдоль экрана которого пролегла трещина после неуклюжего падения на кафель. И все же… какой это несло смысл, когда сердце молчало? Для кого-то и в кафешке с фастфудом счастье, а кому-то и царский изысканный стол не в радость. Вадик же просто ничем не привлекал, он бы никогда не сумел понять ее. Она бы никогда не доверила правду о своей тайне.
Софья научилась не судить слишком быстро о людях, но от внутреннего одиночества ее ничто не избавляло. Она знала слишком много: ей открылось то, над чем бились астрофизики и исследователи космоса. Она знала, что есть другие миры, а там – другие люди. Но Сумеречный Эльф повелел никому не рассказывать, словно так определил ей посильное испытание молчанием. Другие миры, другие люди – сотни опасностей, нависших над ее не слишком справедливым миром.
И память об одном грозном чародее, который… все еще любил ее. Зеркало не разделяло их, не становилось неприступной стеной. Только для него, но не для нее. Таков был договор с Сумеречным Эльфом. Отныне она знала слишком много.
Тихая размеренная жизнь либо явилась наградой за прошлые мучения, либо застыла отдыхом перед новыми. За все время после возвращения из Эйлиса ничего страшного больше не произошло, не считая несостоявшегося инцидента с балкой. В остальном словно кто-то оберегал семью Софьи от невзгод: никто не жаловался на здоровье или финансовые проблемы; она легко поступила в университет на бюджет; родители не ссорились. Казалось бы, сказка. Но туманное предчувствие распускало черные крылья. Где-то в отдалении разворачивалась катастрофа. То ли за сотни километров, то ли так близко, что достаточно обернуться – и вот оно, совсем рядом.
– Все в порядке? Ты рано. Все учишься… Давно вы с девочками не собирались, – говорила мама, заглядывая в комнату, когда дочь вернулась домой.
– Не получилось, – пожала плечами Софья. – А с кем собираться-то?
Школьные подруги ушли из-за глухой зависти, когда Софья поступила в более престижный университет. Одна вроде вышла лет в восемнадцать замуж и больше не писала, другая уехала в Америку. Третья… о ней вообще сведения терялись по непонятным причинам, разве только с днем рождения друг друга поздравляли по сети. Но Софья не сердилась и не проклинала саму суть дружбы. Существовали не те люди, с которыми просто не по пути.
– С сокурсницами, разве нет?
Софья потупилась, вспоминая, что на учебе у нее и правда приятные люди. Надолго ли? Ведь все дается на время, все неуловимо и зыбко. Друзья, богатство, жизнь… Пожалуй, только любовь и творчество могут продлить бытие после смерти, обращаясь в память. Ее же теперь невольно отделяла стена доверенной тайны.
– А… с ними мы в субботу хотели.
– Понятно. Ну, учись тогда. Не пойму, что это за бумажки всё у тебя на столе. На историю не очень похоже.
– Да так… Это не совсем история.
– А, игра какая-нибудь, понятно, – махнула рукой мама. Ее-то мир оставался в рамках обычного человеческого восприятия. Дочь только загадочно улыбалась, но тень веселья и теплоты схватывалась зимней стужей.
«Я не боюсь. Я справлюсь, я не боюсь! Так надо», – говорила себе Софья, сдерживая подступавший ужас и слезы каждый раз, когда она заглядывала в новостную ленту или слышала чью-то историю о несчастьях и горестях. Вот ее страшная правда, вот ее цена знания и возможности слышать сквозь миры. Жемчуг – камень жертвы; камень, который заставлял переживать чужую боль. И она добровольно приняла ее, словно одновременно вынырнув из своей уютной раковины.
Мир обрушивался на нее, вплавлялся в сердце, вырывая душу. Целиком, почти каждый миг. Она научилась жить с этим, улавливая в мелодии натянутых нервов истинные смыслы.
Мир состоял из боли, люди питались жестокостью. Но иные – даже не отмеченные красотой или великими знаниями – отличались подлинным героизмом и великой смелостью. С тех пор она научилась не делить все на черное и белое, не смотреть свысока на тех, кто знал меньше нее или в чем-то отличался по мировоззрению. Она оценивала по поступкам, по отваге и милосердию. Но сколько же смертей и сломанных судеб простиралось вокруг ее уютного кокона!
