– Но я видела, это было чем-то вроде дара, – почти рассмеялась София, ловя кружившие по холодному воздуху золотистые лепестки. – Когда хотела, я могла слышать в голове этот мир и видеть его. Я ощущала его пульсацию. И тебя…
– Как мне поверить тебе? Как поверить, что ты сейчас здесь, совсем рядом?!
– Никто не сумеет заставить поверить. Ты либо веришь, либо нет.
София дернула плечами, но лишь на миг, вновь тая среди сияющей парчи камзола. Солнце и море – сливались воедино жемчуг и янтарь. Ее маленькие руки нежно гладили тонкую ткань его рубашки и вздрагивали, когда натыкались на бугристые следы шрамов, въевшихся в кожу.
– Это слишком невероятно! Прости меня, София! Пожалуйста, прости за все! Неужели ты пришла? После всего… что я натворил. Все проклятая башня, я словно сошел с ума. Но я не оправдываюсь. София! Ты ведь ненавидела меня, – вспоминал все неурядицы и бессмыслицы Раджед, всю ту боль, что они причинили друг другу когда-то давно, в прошлой жизни.
– Сначала я ненавидела тебя. Очень ненавидела, – опустив голову, подтвердила София, отойдя на пару шагов. – Не хотела слушать, как ты негодуешь. Я не хотела быть призом в твоей игре. – Она почти всхлипнула, словно едва овладевая поднявшейся бурей воспоминаний и противоречий. – Я думала, что я для тебя только приз. Может, тогда так и было.
Она сжала у сердца руки и словно отстранилась. Казалось, она совершенно не простила его.
– Нет… Я… Я страдал… Это правда! София! Это правда! – сбивчиво шептал и восклицал Раджед, но боялся приблизиться к ней, неосторожно притянуть к себе, точно в таком проявлении своих желаний он вновь напомнил бы того тирана, который уже давно умер в нем.
Время застыло в невесомости, пока София рассказывала:
– Потом я понемногу начала слушать все, что ты говоришь. Иногда я боялась, что ты придешь мстить, хотя с годами ты все реже говорил о мести. Но ты вспоминал меня… – Лицо ее вновь светлело безмятежностью. – Я не знала, что думать. Но я слушала. Себе ты не лгал. Не лгал и своему другу. Ты менялся. Понимал что-то… Я росла, отчего-то все меньше боялась тебя, тоже все больше понимала что-то.
Внезапно на глазах ее выступили слезы, она сама вновь приблизилась к опешившему Раджеду. Пряча лицо у него на груди, обвивая пальцами плечи, перебирая длинную гриву волос, она исступленно продолжила:
– Когда тебя ранили, я это видела. Тогда мне вдруг стало так страшно, что я больше никогда не увижу тебя, не услышу! Почему страшно? – Тяжелые вздохи сменялись короткими улыбками, она все плотнее прижималась, словно пряталась. – Тогда я только удивилась, но… Я вела свою обычную жизнь и не могла попасть сюда. И тем не менее мне казалось, что мир пустеет, словно я в нем лишняя, словно избегаю чего-то и поэтому не испытываю счастья. Я вдруг поняла, что без тебя мой мир опустеет!
– София… – выдохнул Раджед. – Все священные самоцветы мне свидетели, София! Прости меня!
«Даже если это не ты… Нет, это ты! Почему я сомневаюсь? Для любви нужна смелость! Не хитрость, как я думал раньше, а смелость. Я верю, что это ты», – разрушил свои последние колебания Раджед. Ни один злокозненный враг не сумел бы подделать Софию: не хватило бы мастерства, искреннего понимания всего, через что они прошли за семь лет разлуки.
Она неуверенно дотрагивалась протянутыми ладонями до его лица, проводила по щекам, волосам. Он глядел на нее в оцепенении, с трудом убеждаясь: не видение, не наваждение измученного рассудка. Она стала еще прекраснее.
Дрожь постепенно проходила, словно после лютой грозы сквозь черно-свинцовые тучи проступало чистое яркое небо. Они долго рассматривали друг друга, точно впервые узрев по-настоящему.
Не договариваясь, потянулись друг к другу. Поцелуй был неправильным, коротким. Они едва касались друг друга, будто опасаясь, что все растает лучащимся сном. Он целовал ее округлые скулы, края губ… Она улыбалась, прижималась мягкой бледной щекой к его щеке, точно стараясь слиться. И они, упоенные этой нежностью, как будто исчезали, становясь двумя отсветами стремительно несущихся сквозь пустоту комет.
А потом до самой ночи говорили о чем-то, о сущих мелочах, и держались за руки. И сначала оба испытывали неловкость, словно узнавали друг друга заново. Но потом говорить стало легко и даже весело.
Оказалось, что оба любят красный и золотой в палитре, да еще небесно-синий. Но зато София терпеть не могла излюбленное льором крабовое мясо. Впрочем, он обещал развеять это заблуждение, доказывал, что в своем мире ей просто не довелось по-настоящему оценить деликатес. С каждым словом они все больше убеждались, насколько похожи.
Раджед растерял всю свою тягу к напыщенности, а София сделалась смелее, расспрашивая о случайных вещах, об Эйлисе, непринужденно рассказывая что-то и о себе. На этот раз не требовалось долгих экскурсий по башне: они не покидали каменную террасу. Их окутывала радость, казалось, не существовало никакой угрозы окаменеть, никаких врагов и сотен иных горестей. Мир застыл единым прекрасным мгновением встречи.
