сказать, что Павликовский был мужчина-красавец и настоящий поляк – любезный,
приветливый. Был он врач, холостой, с хорошей практикой. Имел свой домик, свой выезд.
Короче говоря, наша барышня влюбилась в своего спасителя. Мы, дети, в этом были
уверены. Любовь Андреевна выучила Витю произносить вот какую французскую фразу:
«Amour fille d’André vous fait ses compliments» (Любовь Андреевна передает вам привет).
Он картавил, как отец, и французская фраза звучала у него очень красиво. При всякой
встрече с Павликовским он, согласно данным инструкциям, подходил к нему и произносил
эту фразу. Все это носило характер милой шутки.
В феврале 1889 года у нас состоялось празднование 25-летнего служебного юбилея отца. В
гостинной был накрыт громадный стол, собралось много гостей, все было, как полагается.
Много подношений, тостов и речей; роскошный обед с обильной выпивкой был заказан в
гостинице. Оттуда же были официанты для обслуживания гостей.
Среди последних был наш домашний врач Павликовский. День был воскресный.
Любовь Андреевна, как всегда, проводила его в Петербурге, но обещала приехать
пораньше, чтобы принять участие в празднике. Она опоздала, гости уже расходились.
Любовь Андреевна подсела к подвыпившему Павликовскому и стала обедать. Нужно
думать, что она, кокетничая с ним напропалую, все время подливала ему и себе вина.
Очевидно, она раздразнила его, он стал делать попытки обнять ее. Она вскочила, он за
ней. И вот тут разыгралась дикая сцена. Он утратил совершенно человеческий образ и, крича по-звериному, стал гоняться за ней. Мачеха не растерялась, она мгновенно
втолкнула Любовь Андреевну и меня в какую-то комнату, вскочила сама, заперла дверь на
ключ и стала ее баррикадировать. С диким рычанием Павликовский ломился в дверь.
Подоспела помощь. Отец с официантами связали отбивавшегося зверя и отвезли его
домой. В эту ночь Любовь Андреевна не ложилась. В слезах она укладывала свои вещи, и
уехала с первым утренним поездом. В доме одна я тяжело пережила эту разлуку. Мы
никогда больше ее не видели и ничего не слышали о ней. На следующий день
Павликовский пришел извиняться. Инцидент был исчерпан.
Мой отец был твердо уверен в своем долголетии. «У меня хорошая наследственность», –
говорил он, – «отец и мать умерли на девятом десятке». Прекрасное здоровье, живость, моложавый вид – все, казалось, подтверждало его предсказание. Правда, был небольшой
сигнал – припадок удушья месяца за два до кончины. Павликовский нашел кое-какие
непорядки в сердце, посоветовал бросить курить и не пить. И вот в одну из суббот
февраля 1890 года родители, как обычно, были в гостях. В два часа ночи я проснулась на
своем диване в кабинете от ужасных, нечеловеческих криков отца. «Умираю, спасите, доктора...». Вскочивший Веня помог мачехе ввести его в гостиную и положить на диван.
Он замолк. Приведенный Веней врач констатировал смерть от разрыва сердца. Последний
вечер он провел в очень оживленном настроении – играл в карты, после ужина
организовал веселые танцы. За несколько шагов до дома он почувствовал себя плохо, и
через пять минут его не стало.
Панихиды, похороны, поминальный обед – все эти аксессуары смерти прошли для нас,
детей, в каком-то тумане. И печаль наша относилась к потере отца, близкого нам, корнями
связанного с нами человека. И только через несколько дней мы осознали, что значит
потерять главу семьи, кормильца, как круто изменилась вся наша жизнь. Веня и Витя
сделались живущими воспитанниками института. Квартира была ликвидирована, вещи
частью проданы, частью расставлены у сослуживцев отца. Мы с мачехой очутились в
одной комнатке, которую наняли почему-то у гробовщика. Опустив в землю один гроб, мы
по какой-то инерции три месяца прожили среди других гробов.
2. Юность
В это лето наша осиротевшая семья встретилась в Журавке. В конце лета мачеха вздумала
съездить навестить своих родных и, вероятно, из экономических соображений не хотела
брать меня с собой. Мне только что исполнилось 15 лет. Куда девать меня? Она вспомнила, что кузина отца – тетя Анета – живет в Гомеле. Муж ее
был популярный городской врач. Елена Георгиевна решила завезти меня к тетке до начала
занятий в гимназии. Супруги были бездетны, оба полюбили и принялись баловать меня.
Тетя, заметив бедность моего гардероба, стала пополнять его. Антон Александрович, возвращаясь в работы, привозил мне конфеты, фрукты, а к концу моего пребывания
подарил мне часы. Моя радость и гордость при получении этого подарка были
беспредельны. Тетя как-то разумно распределила мое время. Я вышивала себе блузку под
ее руководством, впервые с наслаждением читала «Войну и мир». У них был свой выезд.
Мы с тетей много катались по живописным окрестностям Гомеля, ездили в гости к
соседним помещикам. Я прониклась благодарностью и обожанием к своей тетке. О
разлуке с ней и возвращении к мачехе я думала с содроганием. Как я была ранена в самое
сердце, когда после просьбы Антона Александровича, обращенной к мачехе, привезти
