гувернантки (голландки по национальности), на которой дед женился, образовав вторую
семью. Я лично знала только двух своих дядей:
образованию, много лет занимавшего должность заведующего канцелярией попечителя
СанктПетербургского учебного округа (с ним и его семьей я была очень связана всю
жизнь) и
прекрасную квартиру с окнами на набережную. Он был младший и любимый сын своей
матери, которая, овдовев, жила вместе с ним. Отец с презрением относился к должности
дяди Павлуши. Навещая мать, он никогда не выходил за пределы ее комнаты. Лет в 67 я
один раз с мачехой была в гостях у дяди и познакомилась с бабушкой. В черном шелковом
платье, с кружевным чепцом на голове, очень старая, она сидела в кресле у венецианского
окна, к которому вели две ступеньки.
Отец, Алексей Петрович Борейша.
Если скупость и любовь к дешевке практична, то моя мачеха в высокой степени обладала
этим качеством. В то время носили белые чулки, но она где-то выискала для меня красные, которые отравляли мне жизнь. Когда мы с мачехой чинно уселись против бабушкиного
кресла, я сразу почувствовала себя в состоянии депрессии. Мне казалось, что и бабушка, и
сидевшая позади нее с вязаньем горничная (бывшая крепостная) с изумлением смотрят на
мои толстые красные ноги. «Гусь лапчатый», – дразнили меня братья. Я тихонько
соскользнула со стула и пробралась к окну. Был солнечный осенний день, и я никогда не
забуду чудесного вида Невы с Петропавловской крепостью вдали.
Наверное, бабушке я показалась букой, а она мне очень важной. Мы не подружились с ней.
Но старший брат, побывавший у нее в гостях несколько раз, рассказывал, что она очень
ласковая, задаривала его игрушками и конфетами. Она умерла в глубокой старости, но я
никогда больше ее не видела.
Говорят, что Александр III подбирал себе придворных с красивой наружностью.
Дядя Павлуша был исключительный красавец и, как часто бывает, женился на очень
некрасивой и неинтересной женщине. Участвуя в постоянных кутежах, напиваясь до
бесчувствия со своим хозяином, он очень рано спился и сгорел.
Третий брат –
врач и замечательный человек, он брал деньги у богатых и клал их под подушку бедных
пациентов. Его называли «коломенским богом». В некрологе, помещенном в
«СанктПетербургских ведомостях», есть описание его похорон. Гроб несли его пациенты
на руках, образовалась процессия провожающих около 5000 человек. Он оставил жену и
маленького сына, который получил военное образование, был очень недалеким и
отчаянным монархистом. Мы, родные, не любили его и окончательно стали презирать
после того, как он на вокзале выстрелом из револьвера убил наповал пьяного солдата, певшего революционную песню. Совершив какой-то геройский подвиг, он погиб в Первую
Мировую войну.
Вдова Дмитрия Петровича, очень красивая, стройная брюнетка, получила должность
надзирательницы в Доме предварительного заключения. Здесь у нее стал часто бывать
учреждении. Прекрасная музыкантша, она играла ему вечерами Шопена и Шумана. В
комнате всегда были свежие розы. Ее маленькому сыну он дарил игрушки. Но когда дело
подошло к развязке, не сегодня-завтра должно было быть сказано слово, решающее ее
судьбу, Коковцов исчез с ее горизонта. Не появлялся он больше и в учреждении.
Погоревала вдовушка, но делать нечего. До нее дошли слухи, что он женился на дочери
какого-то высокопоставленного чиновника и стал быстро делать карьеру. Ее сосватали за
генерала, она прожила с ним лет пятнадцать и опять овдовела. Обеспеченная хорошей
пенсией, она поселилась в маленькой квартирке на Сергиевской. Прошло еще двадцать
лет. Анне Петровне шел седьмой десяток. Она располнела, но сохранила стройную
фигуру, седые волосы выгодно обрамляли ее свежее, все еще красивое лицо. В жизни ее
появилось затруднение – то ли с переводом сына в другую часть, то ли с финансами. Она
вспомнила о своем былом знакомстве с Коковцовым, теперь уже премьер-министром. На
ее письмо он ответил очень любезным приглашением в определенный день и час. Она
изложила ему свою просьбу. Он, внимательно слушая, долго смотрел на нее, затем вдруг
прикрыл глаза рукой, несколько мгновений сидел неподвижно и сказал с громадным
волнением: «Я всю жизнь помнил Вас, ведь Вы – моя первая любовь. Скажите, где Вы
живете, я завтра вечером буду у Вас».
И вот опять цветы, на этот раз уже не розы, а резеда и георгины – «Осени поздней цветы
запоздалые...». Опять она играет ему с прежним мастерством его любимые вещи
Aufshwung Шумана и Impromtu Шопена. Она приходила, рассказывала мне свои
любовные переживания. «Посоветуйте, что мне делать, он настаивает на близости, а я не
могу. Иду в церковь молиться и молюсь ему!». Она проводила ночи без сна, была все
время в таком возбуждении, что я боялась за ее рассудок.
Но скоро все успокоилось. Шел 1914 год, Коковцов прекратил свои визиты.
