наша коммуна производила впечатление нормально слаженной семьи. Она объясняет это, вопервых, моей спаянностью с детьми, которые попрежнему занимали в моей жизни
первое место; вовторых, наши отношения с Николаем Арнольдовичем всегда были
проникнуты взаимной дружеской любовью и уважением. Это создавало, по ее словам,
атмосферу, при которой домашним дышится легко и свободно. Мне не раз говорила моя
старшая дочь: «Я всегда буду жить с тобой, папой и няней, я никогда не уйду от вас». Это
заявление как будто иллюстрирует суждение, высказанное моей любимой племянницей.
8. Смерть Наташи
Наше более или менее спокойное житие продолжалось до июля 1931 года, когда
трагическая смерть моей дочери Наташи, а затем несравненно меньшее обстоятельство –
декрет, лишающий нас права жить в квартире военного ведомства, разрушили нашу
налаженную жизнь и разбросали нас в разные концы города.
В 19301931 гг. В театре Грановской, где работали в то время моя дочь и зять Черкасов, шли следующие постановки: «Миллион Антониев», «Люди и свиньи», «Браки
совершаются на небесах», «Роман» в чудесном исполнении Грановской, Надеждина и др.
Особенной популярностью пользовались антирелигиозная постановка «Миллион
Антониев» с Черкасовым в роли св. Антония. Театр устраивал и выездные спектакли. На
22 июля, трагический день моего громадного несчастья, театр получил заказ на устройство
спектакля «Миллион Антониев» в Кронштадте. Сбор актеров был назначен в
определенный час на пристани. Моряки прислали за ними очень легкую плоскодонную
шлюпку. На ней должны были разместиться сорок человек-участников спектакля и
декорации. Моя Наташа с чем-то завозилась дома, потом сильно заторопилась, мимоходом
крикнула мне: «Прощай, мамочка, опаздываю!» и убежала с маленьким чемоданчиком в
руке. Уходя, она обычно целовала меня на прощанье, а тут на вечную разлуку мы
простились впопыхах. Она должна была вернуться на другой день, и мы предполагали
вместе поехать на дачу в Толмачево к Оленьке, чтобы провести с ней ее именины.
Оказывается, Наташа моя задержала выезд шлюпки почти на целый час. И в этом был рок, в этом была ее гибель. Извинившись за опоздание, она прошла на нос шлюпки. Как
оказалось впоследствии при катастрофе, это было самое опасное место. В это время к
Ленинграду подходил громадный германо-американский пароход с экскурсантами. Он
прибывал в Ленинград с большим опозданием и по договору должен был платить
пассажирам (а их было около тысячи) громадную неустойку. Не опоздай моя Наташа, или
не опоздай пароход, все обошлось бы благополучно. Чтобы нагнать время, пароход развил
недозволенную скорость, давшую в результате громадные волны. Пассажиры шлюпки, со
своей стороны, и Наташа вместе с другими, просили капитана подъехать ближе к
пароходу, чтобы посмотреть на иностранцев. Последние слова, сказанные Наташей
стоящему рядом Бабочкину были: «Посмотри, какая красавица волна!..». Эта самая волна
захлестнула шлюпку и смыла с нее и пассажиров, и декорации. Моя Наташа, очевидно, ударилась о что-то острое виском, и смерть ее была моментальной. На шлюпке остались
только Грановская и Надеждин, все остальные барахтались в воде. Но благодаря
немедленной помощи, оказанной командой парохода, все были спасены. Для спасения
Наташи были вызваны водолазы, но все их поиски оказались тщетными, ее тело не было
найдено. Их работе помешала с невероятной силой разразившаяся буря.
65
Биологическая связь между матерью и детьми, по моему мнению, не прекращается. Буря
застала меня вне дома. Я вымокла и вернулась домой в необъяснимо тяжелом,
подавленном состоянии. Я прошла сразу в комнату Николая Арнольдовича и заявила:
«Случилось несчастье». Удивленный моим трагическим видом и словами
Николай Арнольдович посмотрел на меня и шутя сказал: «Какое несчастье, ты попала под
трамвай, что ли?».
После бессонной ночи, утром 23 июля я написала Оленьке открытку, в которой вместе с
поздравлением сообщала, что из-за скверного настроения не могу поехать к ней на
именины. Письмо это я так и не успела отправить. Часа в четыре мне позвонили по
телефону, спрашивая: «Когда возвращается Наташа из Кронштадта, нет ли у меня о ней
сведений, не читала ли я сегодняшнего «Вечернего Ленинграда»?». Встревоженная, через
минуту я была на углу, купила «Вечерку». Там был портрет Наташи и статья о ее гибели.
Тут меня подхватили и привели домой. Кругом все уверяли, что газеты часто ошибаются, и сведения еще нуждаются в проверке. Но у меня не было никаких сомнений, я твердо
знала, что моей дочери нет на свете. Ужасные дни сменялись еще более ужасными ночами, когда после часа-другого сна каждое пробуждение сопровождалось необычайно острым
болезненным сознанием утраты. Большим утешением была для меня в эти тяжелые дни
моя дочь Оленька, которая в течение месяца ни на минуту не оставляла меня.
Шесть дней шли безуспешные поиски трупа. Горе усугулялось мыслью, что останки
бедной Наташи носятся бесприютно по морским пучинам. Вспоминались однородные
переживания Герцена, когда где-то в далеком море утонули его мать и сын. На седьмую
