А раз я отбываю из города, то хочется увидеть, запомнить все свои любимые места, попрощаться с ними до следующего года. Да и нужно посмотреть на украшенные улицы столицы, ёлку на Красной Площади, суету в супермаркетах… Я отправляюсь в Москву и провожу три часа в центре города. На Красной Площади полно туристов, а я захожу в Казанский Собор, где тихо и безлюдно – видимо, накануне праздника в церковь заходят только люди вроде меня, которым не нужно готовить никому подарки и закупать продукты. Я даже прохожу в центр храма, а не толкусь на пороге, как обычно, осматриваюсь – а здесь красиво.
Потом обедаю в своем любимом кафе «Апшу» на Третьяковской. Это место всегда успокаивает меня, откуда бы я ни прилетела, что бы ни было у меня на душе, здесь я чувствую себя как дома, за моим любимым круглым столиком с потёртой настольной лампой, в этих стенах, напоминающих чью-то квартиру с устаревшей, но уютной обстановкой. Не знаю, чего хотел добиться архитектор, но получилось ощущение, что здесь уже давно, давно жил каждый посетитель, задолго до того, как было построено это кафе. Меня обслуживает тот же официант, что год назад, когда я проходила собеседование и оставила записку под салфеткой. Но он снова не узнает меня. Я тогда и подумать не могла, что всё получится.
После Москвы я возвращаюсь домой, одеваюсь потеплее и отправляюсь в лес за Авиагородком. Зимой здесь гуляют только женщины с колясками по тропинкам, а возле замёрзшего озера и дальше наметены огромные сугробы. Именно туда мне и надо: я в валенках, мне не страшно. Долго смотрю на заснеженное озеро, поникшие кустарники, которые едва виднеются из-под сугробов. А летом здесь так оживлённо, кричат дети, орут пьяные взрослые, купаются в мутной воде и жарят шашлыки. Сейчас тут всё замерло в ожидании, как и я.
Пробираюсь по снегу к полю, которое начинается сразу за озером, по нему можно пройти к забору, сразу за которым ВПП. Я бреду не спеша, слушаю музыку в наушниках и чуть сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Всё это грустно – зимнее пустое поле, морозный воздух, наполненный тишиной и звуками двигателей самолётов, валенки, утопающие в снегу, предстоящий Новый Год в 8000 км от родительского дома, экипаж, который, наверняка, полным составом разъедется по домам во Владивостоке, а я останусь одна. Но чувствую, что так будет правильно, ведь мне всё равно где быть, а им нет.
Ночь с 28 на 29 декабря. Полный Боинг 767, предновогоднее волнение и оживлённые разговоры в салоне. Все они летят туда, где их редко видят и очень ждут. Это последний в уходящем году рейс во Владивосток у нашей авиакомпании. Помню, когда мы с сестрой были маленькими, на лето нас увозили в Башкирию, мы ехали через всю страну на поезде. От Забайкалья до Уфы было около семи суток пути, а потом ещё четыре часа на автобусе до Караиделя. Я собирала с собой огромный чемодан вещей, который мама потом инспектировала и выкладывала половину обратно. Из семи суток дороги я помню, что у меня шла кровь из носа, меня тошнило, я боялась упасть с верхней полки, ещё помню стоянку на Байкале, пассажирам с рук продавали кедровые шишки, а над водой летали жирные чайки. Последние часы дороги всегда были такими волнительными, мы с сестрой пытались угадать по местности и указателям, скоро ли мы будем в деревне, за какой горой откроется вид на родной дом, где изгиб реки покажет направление… А о чём думают сейчас все эти люди, улетая в такую даль? Волнуются ли так же, как я тогда, в детстве?
Специальная машина минут сорок поливает самолёт антиобледенительной жидкостью. Почему-то это никогда не делается заранее, и сейчас, глядя на брызги за бортом, ясно на 100%, что рейс задержится, но никто кроме экипажа не переживает по этому поводу.
Мы вылетаем с задержкой в 45 минут, внизу остается ночная Москва, провожающая нас миллионами огней, постепенно превращаясь в еле заметные светящиеся точки.
Я отвечаю за торговлю на борту и, само собой, у меня раскупают всю телегу с алкоголем. В средней стойке уже ведутся задушевные беседы за коньяком, но даже шеф их не разгоняет, лишь бы не буянили. Я стараюсь не общаться ни с кем из экипажа, чтобы заранее не расстраивать себя новостями о том, сколько человек останется в гостинице, если останется вообще. Не знаю, почему меня это так волнует, я наоборот не против побыть одна, отдохнуть, отоспаться и, в крайнем случае, поплакать от досады и одиночества. Может, меня просто раздражают их радостные лица, летящие на встречу с близкими?
Под конец рейса заканчивается всё – соки, вода, лимоны, стаканы и моё терпение. Слишком много веселья для одного самолёта.
