— Само собой, — улыбнулся Ромига, спокойно выдерживая пристальный взгляд. — Привет вам от Михаила Семёновича. Мы сегодня с ним печатали.
— О! — услышав имя старого приятеля, профессор смягчился. — Потом расскажете, как он? Давно не виделись. Но сперва хочу посмотреть, наконец, вашу вторую главу. Пойдёмте в кабинет.
Бесшумно скользя за Старостиным по длинному коридору, глядя в профессорскую прямую спину, Ромига размышлял, как среагировал бы чел, откройся ему, кого он на самом деле учит.
На письменном столе бастионами громоздились стопки книг, журналов, папок с бумагами. Посередине отблескивал бронзой и бликами лабрадора старинный письменный прибор. Чернильница, песочница, пресс-папье давно утратили свою утилитарную функцию, но не сдали ни миллиметра дефицитной поверхности. Не красоты ради. Похоже, для нынешнего хозяина они являлись памятником прошлым поколениям академической семьи Старостиных. Пережившей в двадцатом веке разные перипетии, но живой и хранящей традиции.
Ромига пододвинул себе стул, достал из кейса папку с диссертацией. Раскрыл и положил перед профессором. Высмотрел в груде бумаг свежие номера заграничных специализированных журналов.
— Можно, пока полистаю?
— Бери.
В кабинете воцарилась одна из самых уютных разновидностей тишины, нарушаемая тихим шелестом листов, поскрипыванием старых стульев и ручки по бумаге. Обычно аспирант приносил распечатки, оставлял их научному руководителю, а при следующей встрече они обсуждали правки. Но времени до предзащиты оставалось мало, потому договорились поработать вместе.
Профессор читал, хмурился, делал пометки на полях, но пока воздерживался от комментариев. Ромига успел довольно подробно изучить два журнала на английском и один на французском, не найти там ничего интересного и снова погрузиться в воспоминания.
