— Значит, ты доложишь об этом командиру роты? — спросил со злобой Уваров.
— Да, представлю ему рапорт! — сказал твердым, уверенным голосом Иван. — Хотя могу довести факт неповиновения и до сведения дежурного по части уже сейчас!
— Зачем?! — испугался Уваров. — Я мигом все вымою! Я же просто пошутил!
— Смотри, эти шуточки могут закончиться для тебя весьма печально! — предупредил его Зайцев. — Давай, убирай без всяких оговорок! Через полчаса я проверю!
Дневальный отправился за тряпкой.
Пока он убирал, Иван зашел в каптерку и поговорил с ротным писарем Гундарем.
— Вот, Леня, — сказал он, — насколько «молодые» обнаглели! Я распорядился промыть кое-где полы, а они до сих пор еще ничего не сделали! А один сопляк так даже стал со мной спорить!
— Это все прежние «старики» виноваты! — возмутился Гундарь. — Ни хрена не следили за порядком и развалили всю роту! Попробуй, справься с «молодыми» теперь! Вот, бывало, Золотухин или Выходцев как прикрикнут, так все «на рогах» стояли! Да и по морде могли дать, где что не так! Одним словом, это были настоящие «старики», не ровня тем лопухам!
— Но ведь Золотухин и Выходцев издевались над нами? — возразил Зайцев. — Или ты не помнишь, как их боялись? Неужели ты забыл, как они тебя самого ставили на тумбочку кричать им здравицу?
— А ты знаешь, — улыбнулся Гундарь, — с нашим народом ведь так и нужно! Не будет страха — не будет и порядка! Ты думаешь, для чего начальство смотрит сквозь пальцы на выходки «стариков»? Да ведь только для того, чтобы они держали дисциплину в роте! А это достигается только страхом! Понимаешь?
— Не совсем, — ответил Иван. — Я все-таки считаю, что дисциплина должна быть сознательной. Человек должен сам понимать, что, нарушая дисциплину, он только ухудшает собственную жизнь!
— Ха! — рассмеялся Гундарь. — Ну, ты и философ! Одно дело мечтать да думать о том, что хорошо, а что — плохо, другое же дело — проверить как это бывает в настоящей жизни! Вот смотри, Шорник. Вроде бы умный парень — за плечами, как он говорит, шесть курсов института — а порет всякую ерунду!
— Что ты имеешь в виду?
— А будто ты не знаешь? Я насчет истории в караулке!
— Но там же ничего не было!
— Да уж не было! Ты думаешь, Розенфельд — дурак?
— Я так не думаю. Но он, вроде бы, ничего такого в караулке не говорил?
— Но зато мне говорил! Он пришел с караула злой как собака! Я спросил, что случилось, ну, он и стал матом разносить Шорника…Напился, мол, гандон, на дежурстве!
— Да не было никакой пьянки! Шорник только все никак не хотел вставать, что-то заспался. Тогда Таманский брызгнул ему в лицо водой из стакана, и Шорник нормально продолжал службу!
— Или ты думаешь, что «папа» такой наивный? Неужели он не способен разобраться, кто выспался, а кто встал с похмелья? Разве не чувствуется запах перегара?
— Не знаю, не чувствовал…
— Не темни, Иван! — рассердился Гундарь. — Ты все знаешь лучше меня! Наверняка даже присутствовал при пьянке! Не зря Розенфельд на тебя за это обижается! Если бы не контрольная, что ты написал для его дочки, он бы тебе за это устроил!
— Что же теперь будет Шорнику?
— А ничего не будет! Ни-че-го! Понимаешь?
— Нет…
— Ну, видишь ли, Розенфельд зря слов на ветер не бросает. Шорник просто не получит ни одной лычки, то есть не быть ему ни старшим сержантом, ни старшиной!
— А, это чепуха! — махнул рукой Зайцев. — Что эти лычки дают?
— Для тебя, может, и чепуха. Но не для Шорника! Он слишком тщеславен и самолюбив!
— Я думаю, что это неправда!
— Для тебя, как для его друга, может, и неправда, а для всех нас — это давно решенный вопрос! Присмотрись к своему Шорнику получше, и ты увидишь, что он за человек!
— Ладно, я сам разберусь! — рассердился Зайцев. — Зря ты пытаешься очернить его передо мной!
— Да я и не собираюсь оскорблять твоего Шорника, — усмехнулся Гундарь. — Я даже хотел бы, чтобы ты передал ему состоявшийся между нами разговор. Может быть, он хоть немного задумается о своем поведении и не будет нас, «стариков», позорить! Видишь ли, прежние «старики» и его разбаловали. Все цацкались с ним, как с лучшим другом. Вот он и обнаглел! Напрасно ты думаешь, что у нас можно держать в повиновении народ, опираясь на одну сознательность! Уж какой, казалось, сознательный Шорник, а что творит! Так что Золотухин и Выходцев были справедливые ребята. Может, благодаря им, мы и дослужили спокойно до «стариковства»…
— Ну, а по правде, скажи, Леня, — спросил Иван, — неужели Розенфельд действительно считает, что Шорник тогда напился?
— Опять двадцать пять! — засмеялся Гундарь. — Ты наверняка думаешь, что «папа» так же прост, как Чапаев в известном анекдоте?
— Что за анекдот?
— Ну, заходит Чапаев в комнату. Глядь — Анка сидит голая. Он и спрашивает: — Анка, а чего ты — голая? — А та отвечает: — Да вот, Василий Иваныч, одеть мне нечего! — Ну, Чапаев подошел к шкафу и говорит: — Как странно. Ведь мы же только что обоз со всякой одеждой захватили? Вон, смотри, сколько у тебя в шкафу всяких платьев! Вот зеленое, красное, здравствуй, Петька, белое, синее?
