— Нет. Я подождал, пока он скроется, и быстро туда забежал. Минут десять простоял за углом из-за этого мудозвона! Вот, смотри!
Шорник достал из сумки бутылку «Рубина». — Ну, что, давай выпьем? — спросил он. — Не знаю. Надо же было хотя бы взять стакан, — заколебался Иван.
— Да зачем тебе стаканы? — усмехнулся Шорник. — Пей прямо из горлышка!
— Да я не люблю так пить! — возразил Зайцев.
— Брезгуешь, что ли?
— Нет. Я просто не привык к этому!
— Так привыкай! Иди сюда в кусты. А то еще светло: неровен час, кто увидит!
Зайцев взял протянутую Шорником бутыль и направил ее в рот. Процедура оказалась и неудобной и неприятной. Сделав три-четыре неуклюжих глотка, Иван вернул бутыль товарищу.
— Как, и все? — удивился Шорник.
— С меня хватит, — ответил Зайцев. — И так слишком сладкое!
— Ну, смотри, как хочешь. Тогда я выпью остальное сам! — И Шорник с такой ловкостью опрокинул бутылку, что уже через несколько секунд она опустела. — Вот как надо пить! — рассмеялся он, отбросив использованный сосуд. — Как в свое время русские гусары!
— Да, в этом деле ты — мастер! — усмехнулся Иван. — А теперь понесешь вторую бутыль Гундарю? Расплачиваться за проигранный спор?
— Куда же денешься? — пробормотал Шорник. — Проспорил, значит, проспорил! Тем более что они меня угостили, когда приехали с похорон!
— Выходит, тогда была попойка?
— Ну, не совсем попойка. Гундарь с Лисеенковым привезли пару бутылок самогонки, и мы их выпили со «стариками» в каптерке. Так, «по чуть-чуть» вышло…
— А как они съездили?
— Ну, за один день они добрались до Сумского военкомата. Там выделили почетный эскорт. Трех автоматчиков, чтобы отдать последние воинские почести.
— Так Павленко ведь застрелился? Он же самоубийца?
— Они никому об этом не говорили. Парня хоронили как погибшего при исполнении служебного долга!
— А как вели себя его родители?
— Они приехали в часть к вечеру, на следующий день после самоубийства. Из части же посылали телеграмму! Неужели ты не знаешь?
— Мне говорил Балобин про телеграмму. Но про родителей покойного я ничего не слышал.
— Понимаешь, его родители отнеслись ко всему случившемуся как-то спокойно. Все даже удивились. Как только Розенфельд сказал им, что их сын застрелился, они даже как-будто рассердились на покойника! А вообще-то, родители Павленко какие-то старые. Лет за шестьдесят. Маленькие такие старички. Поговаривали, что они — баптисты! Розенфельд сразу же стал оправдываться: простите, мол, товарищи, что мы не уберегли вашего сына…Но отец как-то странно на него посмотрел и сказал, что все, дескать, в руках Божьих! Что заслужил, то и получил!
— Вот так да! — пробормотал Зайцев и задумался.
Нелегко давалось советскому человеку вырастить и воспитать ребенка! Сколько сил, средств и здоровья уходило на то, чтобы поднять будущего гражданина! Иван помнил, как метались в поисках лекарств и продуктов его родители, когда он или его сестра болели.
В советском обществе, практически, не существовало цивилизованной сферы обслуживания. Далеко не всегда можно было достать за деньги даже предметы первой необходимости. Но с этим люди давно смирились и даже ухитрились к такой жизни приспособиться. Как только что-нибудь было нужно, люди начинали искать знакомых, друзей, связанных то ли с магазинами, то ли с аптеками, то ли с больницами. Они, подгоняемые отчаянием, проделывали в своих поисках, порой, такие сложные операции, какие не всегда были под силу ученым мудрецам! Государство почти полностью устранилось из сферы здравоохранения и, хотя в Конституции страны было записано право на бесплатное медицинское обслуживание, несмотря на самоотверженность и бескорыстие многих медицинских работников, забота о лечении детей была возложена на плечи их несчастных родителей, которые после нелегкого рабочего дня должны были метаться с еще большей интенсивностью, чем на работе, чтобы спасти своих детей. Когда же ребенок вырастал, государство, чиновники которого палец о палец не ударили для того, чтобы хотя бы облегчить гражданам бремя их нелегкого труда, сразу же требовало выполнения их «конституционных обязанностей» — почти бесплатного труда и, конечно же, службы в рядах его Вооруженных Сил, защищавших кучку партийно-советских бюрократов, которые пользовались властью только для удовлетворения своих амбиций и сладкой жизни.
— Ну, что, Иван, пошли в роту? — спросил после недолгой паузы Шорник.
— Да, в штаб мне нет смысла возвращаться, — кивнул головой Зайцев. — Я отдал ключ Горбачеву, и он сам закроет кабинет. Пошли!
Явившись в казарму, они сразу же услышали громкие крики Розенфельда. — Значит, «папа» будет на поверке! — догадался Зайцев. — Видимо, что-то опять приключилось!
— Маловероятно, — возразил Шорник. — Просто иногда нужно приходить на поверку, вот он и приходит! Пойду-ка я к Гундарю, пока Розенфельд не заметил у меня сумку. Еще догадается!
В это время хлопнула дверь канцелярии. — А, Зайцев! — воскликнул Розенфельд. — Иди-ка сюда!
Иван повернулся и подошел к командиру роты. — Что случилось, товарищ капитан? — спросил он.
