Мы вскочили с земли, одновременно выпустив стрелы в сторону приближающихся ордынцев. Первым закричал Юрка. Он кричал тонко, с повизгиванием. Дядя Миша ревел, как раненый вепрь. Что происходило потом, я помню плохо. Мы выпускали стрелу за стрелой. Не знаю, попал ли я в кого-нибудь или нет, но саадак, где было тридцать стрел, опустел как-то очень быстро, а следить, падал ли кто-то с коня после моего выстрела, времени не было. Думаю, что далеко не все мои стрелы улетели в воздух, ведь последние недели перед посольством я усиленно занимался стрельбой из лука, как будто знал, что пригодится! Помню только резкую боль в ступне, когда Юрка с размаху ударил меня пяткой, вопя, словно его режут:
– Кричать! Кричать!
Спохватившись, я присоединился к общему хору, в котором резко выделялся зычный голос отца. А я и не знал, что он может так громко кричать… Когда ордынцы были совсем близко, дядя Миша обернулся и стал махать рукой, как будто подзывая ещё кого-то на помощь.
Не знаю, что заставило ордынцев повернуть в сторону. Вряд ли наша четвёрка могла напугать их в обычных условиях. Да что там «вряд ли»! Точно не могла! Тут сыграло всё: и внезапность нашего появления на их пути, и истошные крики, и летящие в них стрелы. Думаю, и наивная хитрость дяди Миши, якобы подзывающего кого-то нам на помощь, тоже была не зря. Да я и сам, услышав в ночи Юркин истошный визг, подумал бы, что это какая-то нечисть на болоте вопит, и перепугался бы. Но главное, что помогло нам, это смертельный страх и растерянность ордынцев. Останься среди них хоть пара десятков не потерявших голову людей, нас просто не заметили бы. Конская лава прошла бы по нам, затоптав насмерть.
Некоторые всадники, повернув в сторону от нас, срывались с крутого обрыва и разбивались, другие находили пологий спуск к воде и пытались перебраться на другой берег. Пешие ордынцы до берега не добрались: все полегли под русскими мечами на поле битвы. Первые из отступающих уже переправились через реку, когда подоспели наши всадники.
Мы уже не стреляли, наблюдая сверху, как русские воины добивают остатки ордынского войска. Засадный полк переправился на левый берег Дона и бросился вдогонку за теми ордынцами, кто успел покинуть поле сражения.
Вскоре на месте кровавой сечи всё затихло. Великая битва закончилась.
Мы вернулись в Рязань.
Как ни старался Олег скрыть свою причастность к битве, это у него не получилось. Да и как скроешь, если семьдесят рязанских бояр погибло в этом сражении! И одним из них, к великому горю, оказался мой наставник Дмитрий Чевка. Тут оправдывайся не оправдывайся: мол, своевольно ушли бояре в московское войско, – а любому станет понятно, что князь если не прямо приказал, то по меньшей мере сделал вид, что не заметил их ухода.
После битвы всё как-то внезапно и сильно изменилось. Дмитрий Московский и до этого был весьма уважаем и другими князьями, и простыми людьми, а теперь, как победитель Мамая, прославился на всю Русскую землю. И даже разграбление Москвы Тохтамышем два года спустя не смогло поколебать его славы. Несмотря на разгром, преемники Дмитрия Московского продолжили собирание русских земель, начатое ещё его дедом – Иваном Калитой. И так – зёрнышко по зёрнышку – Московское княжество стало набирать всё бо́льшую и большую силу.
Ягайло шесть лет спустя всё же принял католичество и заключил союз с единоверной Польшей. А что там у него было дальше с храмовниками, я не знаю. Скорее всего, умный и суровый князь не захотел делиться властью с последователями храмовников и попросту прогнал их из своих владений. Не слышно о них стало и в наших краях. Похоже, сильно они надеялись на Мамая, а тот не оправдал ожиданий. Соваться же к Тохтамышу фрязи побоялись. Новый ордынский хан был известен как истовый магометанин и, заметив, что послы юлят, просто велел бы их казнить.
Мы с отцом поселились во владениях Олега Рязанского. Я, как состоящий на княжьей службе, живу в кремле, а отец поставил кузню недалеко от города, в селе Скорнищево. Там и живёт. Служу я уже долго – сначала служил Олегу, теперь его сыну Фёдору.
Младший Олегов сын Родослав долго сидел в Рязани без дела. В конце концов отец доверил ему возглавить рязанскую дружину в походе на литовцев. Я и Варсонофий, тогда уже совсем старенький, возражали, зная о его невысоких ратных знаниях и умениях, но Олег всё же скрепя сердце велел Фёдору отправить своего младшенького добывать славу воинскую. И жестоко просчитался. Родослав и войско погубил, и сам к Ягайле в плен попал. Литовский князь, к тому времени крещённый в католичестве, носил имя Владислав Ягелло.
Пришлось Фёдору выкупать брата из плена за огромные деньги. Олег, узнав об этом, не вынес позора и с горя умер. Он незадолго до этого принял схиму и под монашеским именем Иоаким поселился неподалёку от Рязани, в Солотчинском монастыре, где его и похоронили.
