В расщелине было не просто холодно, а дико холодно. Созданная природой аэродинамическая труба работала и работала исправно: казалось, что ветер здесь не стихал ни на секунду. Иногда меня прорывом ветра сбивало с ног и я лежал на снегу, переводя дыхание. Не спасало меня и термобельё, толстый свитер ручной вязки продувался насквозь, как будто его и не было. Сейчас главным врагом для меня был холод. Меня пробирало, в буквальном смысле этого слова, до костей. Сколько мне идти, утопая в снегу? День, два дня, неделю, месяц? Этого я не знал, но я знал одно: идти нужно не останавливаясь, с короткими перерывами на отдых, экономя силы. Проходили день за днём, я шёл в надежде, что вот-вот, ещё немного и я выйду к поселению людей, где смогу нормально поесть и искупаться в горячей воде. Спать, развалившись на кровати, для меня сейчас казалось нереально далёкой и несбыточной мечтой. Всему, как известно, приходит конец. И хорошему и плохому. Через три дня моего пути, поднявшись на небольшой перевал, я увидел огромную степь, и извивающуюся ленту замёрзшей огромной реки. Ветер, который меня валил с ног, исчез, как будто его никогда не было, снега стало заметно меньше. Спустившись с перевала и пройдя около трёх километров по степи, перемежёванной небольшими оврагами и чахлыми рощицами, вышел на просёлочную дорогу.
Я завтракал, сидя под деревом, чем-то напоминающим сосну, когда услышал звук работающего парового двигателя. Он то появлялся, то исчезал. Потом, спустя полчаса, на землю легла чёрная гигантская тень: из-за макушки деревьев, чуть в стороне от меня, по небу плавно скользил дирижабль с подвесной гондолой. От греха подальше, чтобы не засветиться, я спрятался за стволом дерева, наблюдая за исполином. Серебристый аэростат жёсткой конструкции, метров сто в длину и около двадцати метров в диаметре, двигался в сторону реки без названия, которую я увидел с высоты перевала. В передней части гондолы был виден торчащий наружу огромный арбалетный болт, через прозрачную оболочку носовой части я рассмотрел сидящего в подобии кресла человека в меховой шапке, закутанного в тулуп. Вот тебе и пример сочетания несочетаемого, в этом и есть прелесть мира-изнанки. Люди пользуются благами цивилизации и используют магию, верят в хорошее, но совершают мерзкие поступки. Любят всем сердцем и убивают от души. Воспитывают детей, которые при достижении шестнадцати лет получают право убить своих родителей. Я усмехнулся, покачал головой, провожая взглядом небесный исполин. Когда он удалился на приличное расстояние и звук работающих воздушных винтов стих, я забросил на спину рюкзак и пошёл в сторону реки. По льду, как я понимаю, передвигаться будет значительно легче, чем по рыхлому снегу, проваливаясь в него по колено.
«Парус исчезает вдалеке чужой, Так прекрасна гавань и я здесь как свой,
Так красив мой остров, берега в граните, Есть цель и надежда, берег свой ищите».
Не знаю автора этих строк, но стихотворение соответствовало тому, что я видел, скользя по белому льду реки без названия. С левого берега на правый перекинут каменный мост, а берега, действительно, забраны гранитом. Пристань с вмёрзшими намертво парусными кораблями, набережная с нависающими над водой декоративными площадками. Красиво, очень, если бы не одно но, причём, с большой буквы: вдоль берега, на небольшом расстоянии друг от друга, установлены виселицы из свежесрубленного дерева, охраняемые бравыми молодцами в кожаных доспехах и с автоматами наперевес. Калашников, как я понимаю, рулит во всех мирах. Я поднялся по каменной лестнице на набережную, посмотрел на виселицы, на огромный баннер с превосходным принтем. Кто-то кого-то за что-то собирался казнить, причём, анонс казни — задолго до заседания суда и вынесения приговора обвиняемому. Ну что за дивный мир! Хотелось засмеялся и одновременно заплакать. Мир Тень — отражение всего плохого, что есть в моём родном мире. Вроде бы не самый поздний час, но остановить прохожего и узнать где находится ближайшая гостиница, мне не удалось. Город вымер, только голодные собаки бегали по улицам, переворачивая мусорные баки в поисках провианта.
