– Значит так: много пить, очень много, чтобы не было обезвоживания. Мамочка, слушаем, записываем. – Она повернулась к Лене. – Варим большую кастрюлю клюквенного морса, ну или любого другого, только не слишком сладкого, и чтобы к вечеру весь он был выпит.
– Вот вы ей это скажите, пожалуйста, – закивала Лена. – Она меня не слушается, ничего почти не пьет.
– Маш, ну ты же взрослый человек уже. Ты что, хочешь Новый год в больнице встретить под капельницей?
Маша замотала головой.
– Я тоже так думаю, что не хочешь. Поэтому давай пей все, что мама даст. Слушайся ее и береги – ей сейчас нельзя волноваться.
Она снова, уже какой раз за день, убрала в сумку стетоскоп и стала собираться.
– Марина Юрьевна, может, чаю? Я только что заварила. Так жалко с вами расставаться, – у Лены задрожал голос. – Простите, это все гормоны.
– Ну хорошо, только быстро, у меня после вас еще один вызов.
На кухне царил еще больший бедлам. В раковине высилась стопка грязной посуды, на подоконнике, около переносного черно-белого телевизора с усиками, теснилась колония чашек и стаканов, тоже немытых, и тарелка с недоеденным бутербродом.
– Вы простите за беспорядок – как-то не могу себя заставить весь день ничего сделать. Столько дел наметила, а руки опускаются. У нас лифт в очередной раз сломался, и я уже третий день сижу дома, с животом по лестнице подниматься очень сложно. И Маша болеет…
Лена достала с полки красную банку в белый горошек, насыпала чай в чайник, заварила. Они сели за стол. Лена разлила по чашкам чай, а потом вдруг снова вскочила.
– Ой, а знаете, что у меня есть к чаю! Сейчас-сейчас! – Придерживая живот под платьем, она полезла в холодильник.
Передвинув что-то на верхней полке, она достала целлофановый пакет с пирожными и принялась выкладывать их на блюдце – картошку и заварные кольца. Лена долго возилась, пытаясь пристроить их красиво, но блюдце было слишком маленькое, тогда она взяла из шкафа тарелку побольше и наконец-то выложила все пирожные в аккуратный круг.
– Вот, смотрите, какая красота, – гордо сказала Лена, и Марина улыбнулась про себя тому, какие же разные люди. На месте Лены она, наверное, первым делом перемыла бы всю посуду, перегладила белье, нарядила елку, в конце концов, а не раскладывала узоры из пирожных на тарелке посреди разгромленной кухни.
– Я так люблю картошку. Это из гастронома?
– Нет, это Маша вчера принесла, с новогодней ярмарки во Дворце пионеров, они туда всем классом ходили. Я сразу в холодильник спрятала, вот только сейчас вспомнила. – Лена замахнулась десертной лопаткой.
Марина подставила было блюдце под картошку, а потом вернула на стол.
– Во Дворце пионеров?
– Ну да. А что?
– А что там за мероприятие?
– Не знаю точно, что-то новогоднее, ярмарка или фестиваль. Хотите, у Маши спросим?
Но Марина уже сама направлялась в Машину комнату.
– Так, а скажи-ка мне, Маша, вот эти пирожные, которыми меня мама угощает, ты их где купила?
– Во Дворце пионеров, там ярмарка, – сказала она слабым голосом. – Там кондитерская палатка была, кооперативная.
– А с тобой кто-то еще был?
– У нас полкласса туда пошло. Физру отменили, и мы бегом туда. Ну почти все пошли. Не пошли только девочки, которым Клизма освобождение от физры дала, они раньше домой ушли. Клизма – это наша медсестра.
– И Гриша Школьник был там?
– Был, – пожала плечами Маша.
– И пирожные ел?
Маша кивнула.
– И Абрикосов? Он тоже ел?
– Да я ж говорю, там все ели. А Абрикосов вообще объелся, пока родители не видят. Ему же из-за аллергии ничего вкусного не разрешают.
– Ну вот его и обсыпало…
– Марина Юрьевна, что случилось? – заволновалась Лена.
– Все хорошо, все прекрасно! Слава богу, никакой это не менингит, а обычное отравление. Так что, мамочка, пирожные выбрасывайте, увы. Хорошо, что вы вчера про них забыли, а то бы вместе с Машей лежали. Не дай бог, конечно, вам сейчас нельзя. От вас можно позвонить в поликлинику? Хочу девочек в регистратуре предупредить.
Пока Марина звонила в поликлинику, пришел Ленин новый муж, который оказался старым, только немного набрал в бороду седину. Он устал, замерз, пока шел от гаражей, но было видно, что спешил домой и радовался жене. Завертелась кутерьма. Слабым голосом из своей комнаты Маша звала к себе отца, хотела, чтобы ее пожалели, требовала, чтобы прямо сейчас начали наряжать елку. Лена кричала из кухни, что папа сначала поужинает и что Изауру тоже нужно покормить.
– Леш, ты минтай купил?
Потом Машу в очередной раз вырвало.
Машин папа понес в ванную таз, а Марина заторопилась, на чай уже не было времени. Лена пошла ее провожать. Стоя в прихожей, Марина застегивала сапоги. На кухне по телевизору показывали Горбачева. Михаил Сергеевич сидел за столом, в очках, и зачитывал какое-то обращение, то и дело заглядывая в бумажку. Вид у него был угрюмый, он вздыхал и качал головой.
– Я покидаю свой пост с тревогой, но и с надеждой, с верой в вас, – сказал он.
