Некоторые ретировались из дворца. Бывший царь меланхолически отмечает, что ушли от него 46 лакеев.[24]
Но были и добровольно согласившиеся разделить с ним заключение. Среди них оказались: В. А. Долгоруков, П. К. Бенкендорф, фрейлина С. К. Буксгевден, фрейлина А. В. Гендрикова, чтица Е. А. Шнейдер, врачи Е. С. Боткин и В. Н. Деревенько, преподаватели Пьер Жильяр и Сидней Гиббс. И еще А. А. Вырубова и Ю. А. Ден.[25]
3 апреля явились в Александровский дворец солдаты, арестовали Вырубову и увезли ее в Петропавловскую крепость.
К этому времени крепость на Неве представляет картину необычайного оживления. Со всех концов прибывают сюда под стражей деятели павшего режима. Все казематы заняты. По казематам ходят, знакомясь с заключенными, а иногда снимая тут же допросы, члены Чрезвычайной следственной комиссии по делам о преступлениях старого режима, сформированной в первых числах марта в Таврическом дворце. Возглавлял эту комиссию присяжный поверенный Н. К. Муравьев, секретарем ее состоял А. А. Блок.
А. А. Блок был тогда военнослужащим, числился в 13-й инженерно-строительной дружине. Откомандирован в Чрезвычайную следственную комиссию 8 мая 1917 года. Свои впечатления от допросов и заключенных записывал в крепости или Зимнем дворце. Через его руки прошли материалы 48 допросов 33 человек. Материалы составили издание: «Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства».
В записках Блока — выразительнейшие штрихи, позволяющие современному читателю воссоздать портреты приближенных царя.
А. А. Вырубова. Смотрит просительно, почему-то косясь в особенности на Блока. Комендант говорит, что она все жалуется и плачет. «У нее все данные, чтобы быть „русской красавицей“, но все чем-то давно и непоправимо искажено, затаскано».[26]
И. Л. Горемыкин, б. премьер-министр. «Породистый… Барин». Большой нос, большие уши, кожа местами сизая, руки красноватые, в веснушках. Высокие мягкие сапоги, старческие, заказные, на резинках. «Полный рамолик… Говорит еле слышно, припоминает случайно… О, какой дряхлый, сейчас умрет». Сам говорит: «Массу перезабыл, уже не владею памятью. Очень трудно различать, что законно и что незаконно — могут быть различные толкования».[27]
Б. В. Штюрмер, б. премьер-министр. «Мерзостный». «Большая тоскливая развалина, все еще хитро (и глупея) вздевает на нос черепаховые очки».[28]
М. А. Беляев, б. военный министр: плачущий, с неврастенической спазмой в горле.[29]
С. П. Белецкий, б. директор департамента полиции. Острый черный взгляд припухших глаз. Короткие пальцы, желтые руки, лицо маслянистое. «Нос пипкой». Смех беззвучный, короткий. Иногда чуть-чуть прищуривается, чтобы лучше понять. Умеет вовремя незаметно остановиться, когда его перестают слушать. В выговоре иногда нечто похожее на малороссийское «у(в»). Словоохотлив. Говорит: «Адэсса»; «Азэф»; «газэты»; «телехрама»; «заагентурен»; «вопрос так же само стоял», иногда — «само́»; сообщил, что Николаем II было поручено ему «освещать» близких лиц, даже кружок реакционера князя В. П. Мещерского. «Когда заходит речь о морали, о преступлениях, лицо Белецкого делается равнодушным».[30]
А. И. Дубровин, б. председатель «Союза русского народа». «Гнусные глаза». При появлении членов Следственной комиссии всхлипнул, бросился целовать руку Муравьеву, потом с рыданием упал на койку.[31]
Н. Е. Марков, б. лидер черной сотни. Лицо широкое, темное — «харя». Глаза черные, скалит белые зубы. Виски зачесаны вперед. Линии лица жестокие, глухой и озлобленный голос. Тон нахальный: «Дело ихнее там, что они знают»; «Засим-с»; «Немножечко это дело понимаю»; «Погромы были до СРН и будут после него». По его словам, ежегодно получал от правительства тайную субсидию тысяч 12–16.[32]
Сам Н. К. Муравьев ведет себя на допросах все более неустойчиво, двусмысленно. На лицемерно-покаянное заявление Белецкого: «У меня душевный перелом, я много понял», — Муравьев отвечает: «Вы нас обезоруживаете». Иронический комментарий поэта: «Так-то вот смазывается разговор. Белецкий левеет, председатель правеет».[33]
В приведенных штрихах — «лучшие верноподданные, вкусившие от революции горечь плена и страданий за свою верность трону и царской семье».[34]
Но главными заключенными, вкусившими «горечь плена и страданий», были, конечно, Николай и Александра Романовы.
