На Миллионной мадам Путятина после оформления акта об отречении позвала всех участников к пышному обеденному столу.
У Николая борьба за трон заняла 8 дней, от четверга до четверга.
Михаил управился с этим делом в одну пятницу, от десяти утра до шести Вечера.[78]
Кто попытается обидеть его — тех поколотите палками. Кто рукоплещет ему — тех вешайте.
Подписав акт отречения, Николай надел свою полковничью шинель, вышел из салона в тамбур и спустился на перрон.
Охрана куда-то исчезла. Пошел за ним лишь принц Георгий Лейхтенбергский, один из его флигель-адъютантов.
Отрекшийся царь долго ходит по платформе, по путям между поездами, жалуется на судьбу, на неверных сотрудников. Он с обидой говорил Лейхтенбергскому о положении, в какое поставлен перед союзниками:
«Мне стыдно будет увидеть в ставке иностранных агентов, да и им неловко будет увидеть меня».[1] Немного позднее он вызывает на прогулку другого, флигель-адъютанта полковника Мордвинова, жалуется и ему, и тот утешает его: «Ничего, ваше величество, не волнуйтесь очень, ведь вы не напрашивались на престол… Пускай управляются сами, если хотят… Насильно мил не будешь…» При этих словах государь приостановился:
«Да, — сказал он, скрипя зубами, — нечего сказать, хороша эта их воля народа»…[2]
Ночью, под стук колес, он записывает о событиях минувшего дня: «Утром пришел Рузский… Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев — всем командующим. К 2 1/2 часам пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России, удержания армии на фронте и спокойствия нужно сделать этот шаг. Я согласился… Вечером прибыли из Петрограда Гучков и Шульгин… я передал им подписанный манифест… В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман».[3]
На другой день:
«Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный… Читал о Юлии Цезаре».[4]
В тот вечерний час, когда в Петрограде, на Миллионной, 12, встают из-за обеденного стола княгини Путятиной «февральские демократы» Милюков, Керенский и их коллеги, императорский голубой поезд подходит к Могилеву. Низложенного царя встречают на перроне Алексеев и штабисты. У одних вид смущенный, у других — подавленный. Что ему здесь делать? Этого он и сам как следует не знает. Запись того дня: «В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9 1/2 перебрался в дом».[5]
Утром у него чаепитие с Алексеевым; потом он идет в штаб — у него же, Алексеева, принять в последний раз доклад о положении на фронтах; затем отправляется на вокзал встретить прибывающую из Киева мать. На платформе Мария Федоровна обняла сына, пошла с ним в расположенный рядом со станцией деревянный барак. Долго сидели они там наедине; вышла из барака вдовствующая императрица с заплаканными глазами. И в остальные дни их совместного пребывания в Могилеве несколько раз видели мать и сына вдвоем в одной и той же позе: она ему что-то говорит, он безответно слушает, уставившись неподвижным взглядом вниз, покуривая папироску.
В этот его приезд в ставку ему уже не дают ни почты, ни агентских телеграмм. Полковник, ведающий отделом прессы, обещал приносить, но о своем обещании «забыл» в тот же день.
Поступила от Родзянко телеграмма Алексееву о результате вчерашнего совещания на Миллионной. Комментарий Николая: «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выбора через шесть месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его написать такую гадость. В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».[6] Дальше — записи в обычном для Николая стиле:
«После чая начал собирать вещи. Обедал с мама́ и поиграл с ней в безик».[7]
Сегодняшние заокеанские советологи, рисуя образ Николая II в феврале – марте 1917 года, не скупятся на жалостливые слова. Оторванного от жены и детей, от центров его власти, заброшенного за 800 верст в Могилев, царя в их изображении преследуют и добивают, как загнанного зверя. Фрэнклэнд говорит, что «безотносительно к различным проблемам» Николая и даже «вовсе ими не интересуясь», он чисто по-человечески жалеет царя, «как жалеют слепого человека, которого при переходе на ощупь через улицу задавил автомобиль».[8]
Со страниц книги Александрова царь предстает как человек, «душевно отрекшийся от всего и уже поэтому заранее обреченный на мученичество».[9] Этот же автор блеснул открытием: Николай Романов, говорит он, есть Гамлет, принц Датский; нерешительность его — в унаследованной от Гамлета крови: обстоятельство, которым нельзя пренебрегать, если хочешь вникнуть в тайны русской революции…[10]
