«Я очень хорошо помню мое первое свидание с б. императором… Он не мог пожаловаться на мое к нему отношение…
Вся семья сгруппировалась в беспорядке вокруг маленького столика около окна. Человек среднего роста в военной форме, отделившись, двинулся нерешительно мне навстречу со слабой улыбкой на устах. Это был император… Остановился, как будто колебался, что ему делать. Он не знал, как я поступлю. Должен ли он был принять меня как хозяин дома или же ожидать моего обращения к нему? Протянуть ли руку или ожидать моего поклона?
Я почувствовал его затруднение, как и всей семьи, перед страшным революционером. Я быстро подошел к Николаю II и с улыбкой протянул руку, назвав себя… Он с силой пожал мне руку, улыбнулся и, заметно успокоенный, провел меня к своей семье. Его сын и дочери, поглощенные любопытством, пристально смотрели на меня…
Я справился о здоровье членов семьи, сказал, что их родственники за границей беспокоятся о них… обещал им без задержек доставлять все известия… Спросил, нет ли каких-либо претензий, хорошо ли держит себя стража, не нуждаются ли они в чем-либо? Я просил их не беспокоиться, не огорчаться и положиться на меня. Они благодарили меня».[41]
Общий вывод «страшного революционера» касательно особы императора:
«Николай II был человеком, не лишенным гуманных чувств. Вообще же этот человек с чудными голубыми глазами был для меня загадкой. Пользовался ли он сознательно своим искусством очаровывать, унаследованным от своих предков? Был ли он искусным актером или вкрадчивым хитрецом?.. Казалось невероятным, что этот простой человек с медленными движениями был императором всея России… Ничто не обнаруживало в нем, что еще месяц тому назад столь многое зависело от одного его слова».[42]
С 3 апреля по 13 августа 1917 года Керенский в качестве министра и премьер-министра приезжал в Александровский дворец более десяти раз. Впечатлений, полученных во дворце за эти четыре с половиной месяца, хватило ему для лирико-публицистических воздыхании о Николае II на полстолетия. Говоря об этом, мы должны, конечно, учитывать следующее. Если в семнадцатом году Керенский еще мог на каком-нибудь митинге или собрании позволить себе «революционный» выпад против царизма и династии, то позднее, на Западе, ему приходится приноравливаться к взглядам и вкусам той крайне реакционной среды, к которой он примкнул и от которой зависел. Даже под конец жизни, на страницах своего гигантского заключительного мемуарного фолианта,[43] вспоминая свои встречи с Николаем, Керенский вновь и вновь характеризует его как «прямого человека, не чуждого человеческих чувств», «собеседника с прекрасными голубыми глазами», «с натурой доброй, но искаженной окружением и традицией». Что касается Александры Федоровны, которую мемуарист 25 апреля 1917 года полтора часа допрашивал, разумеется, так ничего и не узнав о ее политических интригах, то Керенский до конца жизни остался при твердом убеждении, что она «была просто страдающей матерью своих детей, тревожной и плачущей». Не удивительно, что монархисты разных пошибов и рангов и в разных странах до сих пор ставят Керенскому в заслугу его «классически образцовое» отношение к последней чете Романовых.[44]
Шпрингеровская газета писала, что Керенский в те далекие дни, и едва ли не до конца жизни, пребывал, как он писал, «под глубоким впечатлением непринужденных и совершенно безыскусственных манер Николая II…».[45]
Под влиянием этого «обаяния», как и «по долгу чести перед Временным правительством», говорил в свое время Керенский, «я считал себя обязанным оградить неприкосновенность семьи и гарантировать ей джентльменское обращение».[46]
Кто мог бы подумать!.. Совсем не похож он на того «Кедринского», для которого императрица высматривала сук покрепче… С третьего визита, когда к Керенскому во дворце уже попривыкли, он, после официального обхода, усаживается на диванчике с бывшим царем, заводит с ним беседу о том о сем, делится радостями и огорчениями первых шагов своей государственной деятельности. Снисходительно выслушивает Николай бойкие рассказы словоохотливого «страшного революционера».
«— Как жаль, Александр Федорович, что у меня раньше не было такого хорошего министра, как вы, — говорит однажды Николай… — Вы были бы у меня очень хорошим министром, вы всегда говорили бы мне правду»…[47]
Румянец удовольствия разливается по гладко выбритым щекам лидера февральской демократии. Он польщен.
«Вот теперь у вас гостит Альбер Тома́, — сказал как-то Николай Керенскому. — В прошлом году он обедал у меня. Это интересный человек, напомните ему обо мне». И Керенский далее повествует: «Я это выполнил. Особенность выражения, с которым он произносил „прошлый год“ и „теперь“, позволяла думать, что экс-император иногда сожалеет о прошлом… Казалось, ему тяжело говорить об этом, особенно о людях, которые покинули его, так быстро ему изменили… Да, не ожидал он такого вероломства…»[48]
Февральскому демократу от души жаль императора, лишившегося места.
