Двадцать три ступени вниз полностью

Потеряв опору, хочет уйти и Кобылинский. Комитет готов распрощаться и с ним. Но прежде чем подать заявление, комендант решает поговорить с Николаем. Сам Кобылинский вспоминал об этом эпизоде так: «То была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до последней крайности… Я не выдержал. Я понял, что больше нет у меня власти, и почувствовал полное свое бессилие. Я пошел в дом и попросил Теглеву (няню детей Романовых. — М. К.) доложить государю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: „Ваше величество, власть выскользает из моих рук… Я не могу больше быть вам полезным. Если вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу“. Государь обнял меня одной рукой… Он сказал мне: „Евгений Степанович, от себя, жены и детей я вас прошу остаться. Вы видите, мы все терпим. Надо и вам потерпеть“. Потом он обнял меня и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть».[76] В губернаторском доме Кобылинский оставался и «терпел» до последнего дня пребывания здесь Романовых.

Впоследствии некоторые белоэмигранты задним числом поносили и Кобылинского, называя его «тюремщиком», погубившим царскую семью. Другие же вступались за него, говоря, что он сделал для Романовых все, что было в его силах. В частности, Кобылинского взял под защиту Соколов; он включил в свою книгу показания, оправдывающие Кобылиного.

За недооценку возможностей Кобылинского и недостаточное их использование порицал монархических заговорщиков Жильяр: «Никто не подумал, что несмотря на революцию и стоя якобы в противном лагере, он (Кобылинский. — М. К.) продолжал служить государю императору верой и правдой, терпя грубости и нахальство охраны. Кобылинский сделал для царской семьи все, что мог — и не его вина, если недальновидные монархисты-организаторы не обратились к нему — единственному человеку, который имел полную возможность организовать освобождение царской семьи и ждал только помощи извне, которую он сам не мог призвать, так как был под постоянным надзором враждебно настроенных солдат».[77]

Жильяр не совсем прав. Монархисты не обходили Кобылинского. Они держали его в курсе своих замыслов, он, будучи в душе сам монархистом, всячески им помогал. Была у него лишь специфическая трудность, ограничившая его участие в заговоре, и Жильяр сам упоминает о ней вскользь. Кобылинский все время находился на глазах у солдат охраны, враждебных реакции, и они следили за каждым его движением.

«Мы все терпим — надо и вам потерпеть». В устах Николая эти слова имели один только смысл: освобождение недалеко. Уверена в том и его супpyгa. Она спрашивает себя: «Когда все это кончится?» И сама себе отвечает: «Скоро, скоро». Она записывает: «Внутренне я спокойна, знаю, что все это не надолго». «Я твердо и непоколебимо верю: все это не надолго…» «Епископ за нас, и патриарх тоже, и большинство духовенства за нас — значит, продлится недолго»… «Твердо, непоколебимо верю, что Он (бог) все спасет…».[78]

Романовы знают, что диверсионные офицерские группы, засланные на Иртыш Марковым 2-м и Нейгардтом, кулацко-монархические отряды, собранные на месте Сергеем Марковым и Гермогеном, подбираются все ближе к губернаторскому дому. Кроме того, «подумать только» на юге успешно наступают поднявшие мятеж генералы… «какие молодцы».[79] Дела идут так хорошо, что «гофмаршальскую часть мы решили пока не упразднять. Считаем, что незачем это делать».[80] В летописи безумств и пошлостей, нагроможденных Романовыми на своем долгом пути, этот штрих венчает остальное: спустя год после своего падения, через полгода после своего изгнания, за три месяца до своего конца, в глубине Сибири, под тобольской стражей, в окружении солдат, поклявшихся не выпускать их живыми, Романовы глубокомысленно исследуют вопрос о дальнейшем функционировании своей гофмаршальской части и постановляют: сохранить.

Чем дальше, тем нетерпеливей становятся обитатели губернаторского дома. Напряжением ожидания пронизаны их будни и праздники. Они втайне подталкивают своих приверженцев-заговорщиков, внушают им решимость, стараются навести их на выбор благоприятного момента. Напрасно столь усердствует в наше время г-н Хойер, пытаясь задним числом приписать Николаю «наивное игнорирование жестокой действительности»,[81] почти безразличное «созерцание опасностей, обступивших его со всех сторон».[82] С наигранным простодушием Хойер спрашивает: «Как переносил Николай II возраставшее ухудшение своего положения? Пытался ли он подкупить солдат и офицеров охранявшего его батальона, чтобы они помогли ему бежать? Завязывал ли он с той же целью тайные связи?» И сам отвечает на свои вопросы: «Ничего подобного не было. С почти непостижимой пассивностью, с фатализмом, граничащим с самоуничтожением, предался он своей судьбе».[83] Хочешь — верь, хочешь — не верь.