Характерная черта пришлой опричнины — сильно развитое в ее среде семейно-круговое, кумовское и наследственное начало. Деды низко кланялись Екатерине и Павлу, внуки и правнуки увивались вокруг Александра III и Николая II. Из поколения в поколение передавались добытые лакейскими стараниями позиции вместе с заветом хранить и приумножать все перепавшее из рук русских царей: состояния, привилегии, титулы и звания. Поддерживая и подталкивая друг друга, шли носители так называемых громких фамилий сквозь царствования разнообразными стезями и по различным специальностям — от конюшего до сенатора, от начальника императорского конвоя до наместника и премьер-министра. Таковы были: Будберги и Нейгардты; фон дер Палены и фон дер Остен-Сакены; фон Граббе и фон Краббе; Буксгевдены и Клейнмихели; Бенкендорфы и Дубельты; фон Рихтеры и Икскуль фон Гильденбрандты; Каульбарсы и Клейгельсы; Врангели и Дитерихсы; Гессе и Грессеры; Гирсы и Ламздорфы; Фредериксы и фон дер Лауницы. Движущей пружиной усердия всех этих прусско-остзейско-петербургских выводков, от родоначальников до последнего (предреволюционных времен) колена, была страсть к деньгам и жажда власти. К каждому из них приложимо было определение, данное министру фон Плеве премьером Витте: «Он мог служить и богу, и дьяволу — как выгодно было его карьере». Отсюда крайности верноподданнического рвения. Из толпы ландскнехтов выходили самые яростные истязатели, вешатели, сводники и богомольцы. Уж если барон становился карателем — столбенели от изумления перед его подвигами самые матерые из доморощенных карателей. Уж если Плеве, Дрентельн или Клейгельс переходили в православие, били они лбами перед святыми угодниками так, что зеленели от зависти наинатуральнейшие отечественные кликуши. «Как всегда бывает с ренегатами, — писал Витте, Плеве проявлял особенно неприязненное чувство ко всему, что не есть православие. Я не думаю, чтобы он верил больше в бога, чем в черта; тем не менее, чтобы понравиться наверху, он проявлял особую набожность. Например, став министром внутренних дел, он прежде всего демонстративно отправился в Москву на поклонение в Сергиево-Троицкую лавру». Симуляция неистовой православной набожности была едва ли не главным приемом таких деятелей в борьбе за благосклонность царя: Ренненкампфа, фон дер Палена, Штюрмера и многих других.
Над этими порывами усердия прусско-аристократических кукулюсов отечественная «белая кость» нередко подтрунивала; от времени до времени накатывали на нее настроения так называемого немцеедства. Но она же, грозясь погнать кукулюсов из российского гнезда, сама содействовала карьерам бранденбургских коллег, либо старательно выводя их в поле зрения царской семьи, либо, как практиковал Столыпин, особыми льготами и послаблениями прокладывая им путь к захвату все новых и новых позиций. К тому же с течением времени сановные группы, отечественные и пришлые, породнились. И древнемосковская родовитая знать, и импортированные фон-бароны соединились в тугом узле фамильных связей, единых имущественных и карьеристских интересов. Из их общности и вышел тот высший сановно-генеральско-жандармский ареопаг, который вписал в историю последних десятилетий романовской династии самые темные страницы ее бесчестья и позора, проводил ее до края бездны и рухнул туда вместе с ней.
Столыпин не прочь был иногда порисоваться в позе патриота — немцееда. Он, по словам Витте, «выдвинул на первый план своеобразный принцип… в силу которого, чтобы быть верным сыном своей родины, великой Российской империи, и верноподданным государя, нужно иметь фамилию, оканчивающуюся на „ов“, быть православным и родиться в центре России». Сей, с позволения сказать, принцип не помешал самим Столыпиным, «чтобы быть верными сынами Российской империи», семейственно переплестись с Нейгардтами и Тизенгаузенами и посильно тянуть их за собой вверх, в дворцовые апартаменты, одновременно используя посредничество этих людей для установления связей с окружением кайзера. Иллюстрация — одна из многих: графу Потоцкому, который добивался права на постройку железной дороги Шепетовка–Проскуров, «Столыпин отказал на том основании, что проситель не православный и не русской национальности». Но достаточно было Нейгардту растолковать свояку, что Потоцкий «хороший человек», к тому же женатый на дочери одного из генерал-адъютантов Вильгельма II (фон Цанке), как разрешение было дано.
