По всем предметам профессорам запрещено было задавать вопросы ученику, ему же самому спрашивать не хотелось; поэтому степень усвоения наук так до конца и осталась загадкой даже для Победоносцева. Видно только было, что на занятиях августейший школяр частенько мучается скукой, в моменты наивысшего вдохновения очередного лектора следит не столько за его изложением, сколько за сутолокой у аптеки напротив, за толчеей у Аничкова моста. В чем сам себе признавался в дневниках тех лет: «Был изведен Пузыревским…»; «Занимался с Леером, чуть не заснул…»; «Встал поздно, чем урезал Лееру его два часа…» Занятия действовали на него, как снотворное: «У меня сделалась своего рода болезнь — спячка, так что никакими средствами добудиться меня не могут…» Но нет ничего вечного, и мучительство спячкой не бесконечно, и однажды наступает дивный день, день его светлого пробуждения — со страниц его дневника звучит ликующий, триумфальный возглас: «Сегодня я закончил свое образование — окончательно и навсегда!»[1]
Точнее, он «закончил окончательно» не образовательную программу в целом, а ее лекционный цикл. Ибо оставалась еще познавательная практика за пределами класса. Она наследнику нравилась больше и длилась дольше. Несколько лагерных периодов он провел в расположении войск близ столицы (большей частью под Красным Селом): два лета — в Преображенском полку, сначала субалтерн-офицером,[2] затем командиром роты и еще два сезона — в гусарском полку командиром взвода, командиром эскадрона; и еще лето — в расположении артиллерийских частей. Пределом достигнутого было командование батальоном в звании полковника.
Зато часы досуга провел в гвардии преславно. Под руководством дяди своего Сергея Александровича, командовавшего Преображенским полком в обществе Нейгардта, фон дер Палена и братьев Витгенштейнов познал прелесть попоек и амурных похождений, каковые и составили нечто вроде параллельного университетского курса. Коронными пунктами этой просветительной программы дубль были: игра в волков и питье «аршинами» и «лестницами».
Из дыма и шума пикников вышли некоторые из его будущих приближенных — сенаторы, губернаторы, архиепископы; в числе последних — святые отцы из кавалергардских ротмистров Серафим и Гермоген.
В довершение образования отец выделил в его распоряжение балтийский крейсер и велел совершить путешествие на Дальний Восток. Много месяцев плавал он по морям и океанам, набираясь впечатлений, пока в Японии не прервал его турне некий Сандзо Цуда, вооруженный саблей.
К осени 1894 года, когда стал отходить в мир иной измотанный нефритом Александр Александрович, пред миром и Россией предстал его преемник — сильно энглизированный молодой человек, на вид скромный до застенчивости, со сдержанно-вежливыми манерами, с беглой английской и несколько натужной русской речью (плюс странный, так называемый гвардейский акцент), с общим уровнем развития гусарского офицера средней руки.
Ростом и надутым видом контрастировала с ним его невеста, той же осенью вызванная из Дармштадта.
Мнения тех, кто мог приглядеться к Николаю с ближнего расстояния, были различны. Одни говорили: это штык-юнкер. Другие: зауряд-прапорщик. Третьи: новый вариант Павла I. Четвертые: благовоспитанный, но опасный двуличием и самомнением молодой человек.[3]
Александр III умирал, сидя в кресле на террасе Ливадийского дворца. За два часа до своей кончины он потребовал к себе наследника и приказал ему тут же, на террасе, подписать манифест к населению империи о восшествии на престол.
Это было 20 октября 1894 года.
Волоча за собой свитский хвост, в первых рядах которого выступали принцы Ольденбургские и Лейхтенбергские, Бенкендорфы, фон дер Палены и фон дер Остен-Сакены, а за ними Фредерике, Нейгардт, Гессе, Икскуль фон Гильденбрандт, фон Валь, фон Рихтер и многие другие той же категории, новый царь в горностаевой мантии отправился к местам своих вступительных публичных речей, главным мотивом которых было: крамоле и вольнодумству послабления не будет.
Спустя десять дней после смерти отца он появился на первом приеме в Большом Кремлевском дворце, в Георгиевском зале, перед представителями сословий. Запись в дневнике: «В это утро я встал с ужасными эмоциями». Оратора мутит от страха. Невеста требует, чтобы он взял себя в руки. Под ее бдительным оком, согласно дневнику же, «в 9 3/4 утра речь состоялась». Ничего особенного не произошло. Состоялось и парадное шествие из дворца в Успенский собор. В дневнике с облегчением фиксируется:
«Все это сошло, слава богу, благополучно».[4]
