Родзянко много позднее жаловался своим сотрудникам, что царь, принимая его, «скуп на слова», в беседах большей частью «отделывается молчанием», ответов на неотложные вопросы не дает; встречи с ним — своего рода пытка, ибо связаны с необходимостью «говорить без всякого отклика». Чтобы оживить его, Родзянко во время разговора старался сверлить его взглядом, фиксировать на себе его внимание; но тот по-прежнему бесстрастно глядел в сторону, в выражении его лица «не улавливалось ничего». И все же, по наблюдениям бывшего председателя Государственной думы, это безмолвие не было равнодушием. Как только по ходу беседы «что-нибудь задевало его за живое», то есть обнаруживалось лично и непосредственно его касающееся, как он преображался: «глаза его загорались, он вскакивал и начинал ходить по комнате». В таких случаях Родзянко принимался расхаживать по кабинету вместе с ним, «пытаясь на ходу доказать ему то, что несколько минут назад он почти не слушал».[2]
Бумаг прочитывает множество. Читает и по вечерам. Читает аккуратно и до одурения. Обязанность эту считает самой скучной из всех и тяготится ею с самого начала; поглядывая на очередную стопку представленных ему документов, старается поскорей сбыть ее с плеч. С первых шагов дневник его отражает тягостное, унылое единоборство с бумагами: «Читал до обеда, одолевая отчет Государственного совета…»; «Много пришлось читать: одно утешение, что кончились заседания Совета министров…»; «Читал без конца губернаторские рапорты…»; «Вечером кончил чтение отчета военного министерства — в некотором роде одолел слона…»; «Безжалостно много бумаг для прочтения…»; «Опять мерзостные телеграммы одолевали целый день…»; «Опять начинает расти кипа бумаг для прочтения…» Заслушав в один день три устных доклада министров, записывает: «Вышел походить поглупевшим».[3]
Прочитать бумагу мало. Надо, чтобы видели, что ее прочитал. И хотя он никому не подчинен и никого не боится, неудобно как-то оставить нижестоящих в неведении насчет того, что он думает о бумаге. Поэтому он усеивает документы пометками и резолюциями. Приносят донесений много, мыслей и слов на все не напасешься. Спасают трафареты. Односложные, монотонные, глядят они с полей тех бумаг, что побывали в его руках: «верно»; «согласен»; «очевидно»; «утешительно»; «вполне справедливо»; «и я то же думаю»; «и я в этом убежден»; «надеюсь, так и будет»; «но почему»; «весьма полезно»; «грустно»; «вот так так»; «это здорово»; «важный вопрос»; «что-нибудь должно быть сделано»; «надо рассмотреть».[4]
Среди штампов проскальзывает импровизация.
На докладе о злоупотреблениях земских начальников он пишет: «В семье не без урода».
На докладе о непорядках в Керченском порту: «У семи нянек дитя без глаза».
На сообщении, что от продажи водки поступило в казну восемь миллионов рублей: «Однако!»
На докладе о забастовке железнодорожников на участке Петергоф Петербург: «Хоть вплавь добирайся».
На сообщении о забастовке в Одессе: «Милые времена».
Но что в действительности чувства юмора он был лишен, показал его анкетный лист, заполненный во время всероссийской переписи населения в 1897 году. На вопрос о звании он ответил: «Первый дворянин». В графе «род занятий» записал: «Хозяин земли русской».
Насколько банальны его резолюции на официальных документах, настолько же серы и лишены оригинальности его личные дневники.
Уже самый вид их: педантичная гладкопись, невозмутимая нанизанность слов по веревочке, тщательная орнаментальная выписанность завитушек и загогулин в каждом слове — все говорит о том, что здесь не встретить ни своеобразия мысли, ни индивидуальности выражения. Как ровны и однообразны строки, так ровен и однообразен их смысл. Равнинность и одноцветность пустыни. С первых дней царствования, изобилующего потрясениями, — почти никакого отклика на общественные явления или события. Ни одного упоминания значительных имен эпохи: писателей, мыслителей, общественных или политических лидеров. Ничего о содержании или смысле своей работы. Фиксируется только сугубо личное и мелко-бытовое: обед, чаепитие, прогулка, вечеринка, цвет новых обоев или диванов, приход гостей или отправление в гости. С редким постоянством и тщательностью ведется регистрация погоды: изо дня в день записываются дождь, снег, мороз, ветер, солнцепек, зной, словно самодержец забрался на самодельную метеорологическую вышку и оттуда, с затратой большей части своих умственных и душевных сил, следит за движением тучек в небесах, там же отмечает положение барометрической стрелки.
