Рассказал ли он своему наследнику, например, как посылал Ренненкампфа на усмирение Забайкалья, Колчака — в бунтующий Черноморский флот, фон Мина на покорение Москвы, а фон дер Лауница — на завоевание площади под самыми окнами Зимнего дворца?
Если тобольские лекции преподавателя Н. А. Романова содержали хотя бы краткое упоминание о 9 января, они, несомненно, могли заинтересовать хоть и не очень прилежного, но неглупого мальчика Алексея.
В тот день, за тринадцать с половиной лет до екатеринбургского финала, царь позволяет своим немецким генералам учинить побоище на улицах столицы и на площади перед дворцом. Для этой цели вводятся в центральные и окраинные кварталы города сорок тысяч солдат и жандармов, в том числе два батальона Преображенского полка, где царь в свое время проходил офицерскую практику под начальством своего дяди Сергей Александровича и в обществе Нейгардта и Ренненкампфа. Войска и жандармерия напали на шествие рабочих (вместе с женами и детьми — до ста сорока тысяч человек), которых полицейский провокатор Гапон подговорил пойти к царю-батюшке за помощью и защитой. Первые выстрелы раздались в 12 часов у Нарвских ворот. К 2 часам дня преображенцы и семеновцы открывают огонь у Зимнего дворца, куда подошла главная колонна — огромная толпа вполне наивно, благонамеренно и даже богомольно настроенных простых людей.
Солдаты и полицейские стреляют по хоругвям и иконам, поднятым над толпой; конные рубят женщин и детей шашками, топчут лошадьми, добивают раненых. Дворцовая площадь и прилегающие улицы усеяны убитыми и ранеными. Солдаты ведут огонь по верхушкам деревьев Александровского сада — туда из любопытства забрались мальчишки, чтобы лучше видеть демонстрацию; дети, расстрелянные в ветвях, падают на заснеженные клумбы… Потом идет истязание на Невском проспекте, у Казанского собора, на Морской и Гороховой улицах, за заставами Нарвской, Невской, на Выборгской. К концу дня в реестре Кровавого воскресенья значатся тысячи убитых и раненых.
Николай записывает:
«9 января. Воскресенье. Тяжелый день. В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных частях города: было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело».
Кто разрешил, кто приказал стрелять? Запись в дневнике оставляет эти вопросы без ответа.
Когда при Толстом однажды кто-то рассказал, что царь подавлен событиями 9 января, писатель усмехнулся: «Я этому не верю, потому что он лгун».
И в самом деле. После слов «много убитых и раненых» он записывает через несколько строк: «Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишой (?)». И далее: «Завтракал дядя Алексей. Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрой. Гуляли. Пили чай у мамы».
В феврале 1912 года семейство Романовых узнает, что вспыхнули волнения на берегах Лены. В таежной глухомани, в двух тысячах верст от железной дороги, забастовали, доведенные до отчаяния жестокостями администрации, рабочие Андреевского прииска общества «Лензолото». Главные акционеры общества — царь, его мать, четыре великих князя, министры и сенаторы. К середине марта волнения распространились и на другие прииски: забастовка на Лене стала всеобщей. «Навести порядок» поручено было жандармскому ротмистру Трещенкову, памятному своими садистскими выходками еще с 1905 года, когда он участвовал в карательных набегах на Сормово и другие рабочие районы.
4 апреля, когда стачечники мирной толпой пошли к Надеждинскому прииску, чтобы еще раз поговорить с администрацией об улучшении условий труда (а заодно добиться освобождения арестованных членов забастовочного комитета), Трещенков со своим отрядом преградил им дорогу и скомандовал открыть огонь. Солдаты стреляли в толпу в упор с короткого расстояния. Двести семьдесят человек были убиты, двести семьдесят ранены. Зверское преступление взбудоражило Россию. На запрос социал-демократической фракции в Думе министр внутренних дел Макаров заявил с трибуны: «Так было, так будет». Царь не допустил предания Трещенкова суду, демонстративно распорядился выдать ему денежную награду, повысил в звании и послал на должность начальника жандармерии в Ташкент.
В промежутке между этими двумя экзекуциями — на Неве и на Лене протянулась полоса полицейско-жандармского разгула.
