Много лет спустя, уже пребывая в эмиграции, В. В. Шульгин, не без любования собственным даром прорицания, вспоминал об обличительных речах, которые он до революции произносил в Таврическом дворце. Вот видите, писал Шульгин, я ведь еще до войны предупреждал: «Будет беда, Россия безнадежно отстает».
Он и в самом деле когда-то говорил, что «нельзя жить в таком неравенстве», в каком оказалась Poссия по отношению к своим соседям, что «такое соседство опасно».[17] Что ж было делать? А ничего. Из уст самого Шульгина можно было тогда же услышать, что правящий класс во главе со своим помазанником божьим неспособны что-либо существенно изменить в положении. Буквально было сказано оратором: «Был класс, да изъездился».[18]
Такой констатацией только и мог ограничиться волынский землевладелец Шульгин.
Но ею не могли удовлетвориться миллионы крестьян и рабочих, которые в 1914 году были мобилизованы, отправлены на фронт и здесь увидели себя подставленными под германский ураганный огонь; увидели свою армию, себя без снарядов, без пулеметов, без самолетов, увидели некомпетентность военного руководства, увидели, что вынуждены бессмысленной потерей жизней оплатить неспособность и бесталанность господствующего класса, который «был, да изъездился».
Насколько «изъездился» правящий класс, показал сам Шульгин. По данным, какими он располагал в конце 1916 и в начале 1917 года, «благодаря нашей отсталости огромная русская армия держит против себя гораздо меньше сил противника, чем это полагалось бы ей». Уступая врагу в оснащении, она несет «жесточайшие потери». К началу 1917 года, по сведениям Шульгина, общее число убитых, раненых и попавших в плен составило восемь миллионов человек; «этой ценой мы вывели из строя четыре миллиона противников». К счастью, замечал автор, «страна не знает этого ужасного баланса смерти: два русских за одного немца». Одно это сопоставление, говорит он, звучит как приговор. «Приговор в настоящем и прошлом. Приговор нам всем. Всему правящему и неправящему классу, всей интеллигенции, которая жила беспечно, не обращая внимания на то, как безнадежно в смысле материальной культуры Россия отстает от соседей».
Сказано сильно. И все же: зря пытался Шульгин вынести приговор и «неправящему» классу. Как раз русский рабочий класс, завоевавший в октябре 1917 года государственную власть, и явился в союзе с трудовым крестьянством той исторической силой, которая спасла от катастрофы Россию. Спасла в длительной и тяжкой борьбе с классом, к которому принадлежал Шульгин; спасла — самоотверженным, героическим трудом преодолев отсталость, которую Шульгин в канун революции называл «безнадежной»; спасла — породив и воспитав новую, народную интеллигенцию, которой и в голову не придет «жить беспечно», не обращая внимания на потребности и жизненные интересы Родины.
«Баланс смерти», ужасавший Шульгина, далеко не полон. Его можно было бы внушительно дополнить. Именно:
Каждая германская дивизия, выступившая 1 августа 1914 года к русским границам, имела на своем артиллерийском вооружении восемьдесят орудий; русская дивизия — пятьдесят восемь. На каждые двадцать четыре батальона, составлявшие германский корпус, приходилось сто восемь полевых пушек и пятьдесят две гаубицы (в числе последних — шестнадцать тяжелых и тридцать шесть легких); каждые же пятьдесят два батальона, составлявшие русский армейский корпус, имели на своем вооружении девяносто шесть полевых пушек и восемь гаубиц.
В ходе войны соотношение показателей боевой оснащенности русских и германских вооруженных сил не только не улучшилось в пользу русской армии, но продолжало ухудшаться. Так, с 1914 по 1917 год количество пулеметов в германской армии возросло с трех тысяч до семидесяти тысяч (почти в двадцать четыре раза), а артиллерийских орудий — с девяти тысяч трехсот до двадцати тысяч (более чем в два раза). Русская же армия, вступив в войну с четырьмя тысячами сто пятьюдесятью двумя пулеметами, к 1917 году имела их всего двадцать три тысячи восемьсот (в пять раз больше); а орудийный свой парк за тот же период смогла увеличить лишь с семи тысяч девятисот девяти до девяти тысяч восьмисот пятнадцати (всего на двадцать пять процентов).[19]
Из отечественных источников хорошо известно, что не хватало тогда на фронте не только орудий и пулеметов, но и винтовок. В составе маршевых рот десятки тысяч русских солдат прибывали на фронт безоружными и в таком виде под огнем противника рассредоточивались по окопам, выжидая, когда можно будет получить винтовку убитого или раненого тут же, рядом. Неравенство в вооружении усугублялось неравенством в снабжении боеприпасами.
