«Австрийские государственные деятели, — пишет Адам Вандрушка, другой кельнский профессор, — находились летом 1914 года в почти безвыходном положении. У историка не поднимается рука написать в их адрес жестокое слово „повинны“; более уместны здесь слова — „им было суждено“; ибо эти слова заключают в себе веру в действие неисповедимых сил».[5]
Ну, а раз заработали неисповедимые силы, тут уж ясно, что ничего не могли поделать в пользу спасения мира ни Вильгельм с Бетман-Гольвегом, ни Франц-Иосиф с Берхтольдом. Взять хотя бы последнего. Это он, будучи министром иностранных дел, больше всех в Вене похлопотал над составлением ультиматума такой сути и формы, чтобы Сербия никак не смогла его принять. Он же ультиматум передал, а 29 июля послал в Белград объявление войны. Но, подбирается теперь к читателю с новаторской находкой еще один профессор, Гуго Ханч, «хотя Берхтольд никогда не отрицал свою ответственность за события июля 1914 года, он до конца жизни был уверен, что иного выхода для него не было». И ведь какой благовоспитанный и утонченный был граф, не дерюга какая-нибудь, нувориш или узурпатор. «Мягкая, уступчивая натура… человек нежной чувствительности, впечатлительный… преданный искусствам и наукам»… Естественно, что при такой впечатлительности эта мягкая, уступчивая натура больше других в июне 1914 года опасалась, как бы сербы не согласились на все и не обошлось бы тогда дело без вооруженного столкновения. И еще эта нежная натура питала страх и недоверие к России. Не случайно, получив в молодости назначение в австрийское посольство в Петербурге, «он написал в своем дневнике: один лот радости, два лота огорчения и сто фунтов адского страха».[6] Сие неотвязное ощущение сопровождало графа до конца жизни, то есть до 1942 года, когда он смежил очи, окруженный друзьями в эсэсовской форме, «в своем дворце Бухлау в обширном родовом поместье Берхтольдов на моравской земле».
Русскому нападению, видите ли, подверглась Габсбургская империя, бывшая, по мнению Ганса Вейделя, «раем» для населявших ее народов; к несчастью, «в этот рай, впоследствии ими утерянный, была вмонтирована адская машина», и машиной той был «начиненный бешеной яростью динамитный снаряд славянского национализма, к которому Россия задолго до 28 июня подвела свой бикфордов шнур».[7] Вену, как и Берлин, подточили петербургские козни. Безграничны были любовь и преданность славянских народов к Вильгельму и Францу-Иосифу, но все испортила своими наветами и диверсиями русская политика!..
Вспомните, взывает со страниц «Ди прессе» Иоганн-Христоф Альмайер-Бек, «те незабываемые дни начала первой мировой войны, величие которых не могут затмить даже первые дни начала второй мировой войны». Толпы людей вышли на бульвары Вены, запрудили улицы и площади городов по всей империи и, провожая взглядами уходящие на фронт войска, восторженно кричали им вслед: «Вы наши герои! Победы вам! До скорого свидания — в рождество!»[8]
Еще один член авторской группы, университетский доцент Фриц Фельнер, с удовольствием воспроизводит слова князя Андраши, однажды доложившего Францу-Иосифу и Францу Фердинанду: «Наша политика (на Востоке) сводится не только к территориальным приобретениям; мы должны устремиться вперед также в моральном и экономическом отношениях; параллельно захвату земель должно осуществляться также мирное проникновение. Нести на Восток культуру и товары — такова ныне задача габсбургской монархии».[9] Поскольку же «Остен», то есть русский и другие славянские народы, отказались от чести быть облагодетельствованными культурой и товарами Габсбургов и Гогенцоллернов газета «Нейе фрайе прессе» завопила после сараевских событий: «Болото должно быть осушено, дабы исчезла злокачественная лихорадка». Успеху дранга нах остен, считали сподвижники Франца Фердинанда — главы военной партии в Вене, будет способствовать «не боязливая сдержанность, а лишь бросок вперед… баня крови и стали — совместно (с Германией) проведенная победоносная война».
Как представитель этого курса («баня крови и стали») и выступил Франц Фердинанд. Он был одним из тех, кто давно мечтал толкнуть Европу и мир на «путь кровавого обновления».
Вторжения, захваты и экзекуции были родовым занятием Гогенцоллернов и Габсбургов издревле.
По части захватнических устремлений антантовские соперники мало в чем им уступали. Но зачастую напором агрессии, экспансионистским неистовством Гогенцоллерны и Габсбурги своих противников превосходили.
Усиленно эксплуатируя рурско-рейнскую «кузницу оружия», которую предоставил в их распоряжение возникший в 1871 году бисмарковский рейх, они за двадцать-тридцать лет перед мировой войной развернули лихорадочную гонку вооружений и вскоре стали в центре Европы в вызывающе воинственной позе, вооруженные до зубов.
