- Да это ж Ока, Ока, это начинается Ока, - шепотом говорит Андреев. Мы начинаемся...
Под березкой, в травянистом логу, льется самая русская река России.
54
По мнению заведующего конным двором, Андреев в небольшом чине, "что-то там по молодежи", но обслуживающий персонал побаивается Андреева, он ничего не требовал зря, но уж, если требует, лучше не перечить, вызовет в укомпарт к Карасеву, к самому Карасеву, рта не даст открыть, отчитает в присутствии Карасева, да так, что ни оправдаться, ни отбрехаться...
Поэтому для поездки на станцию Андрееву дали не пролетку, не ахти какое начальство, и не дроги, все-таки начальство, а глубокий трясучий тарантас, в котором уместилось бы все оргбюро.
Но оргбюро только провожало Андреева:
- Вы, ребята, не задерживайтесь в Орле, печать привезите, невозможно без печати... И литературы! По юношескому движению... - Всем наказывали привезти литературы. - Поддайте им жару, пора губкомолу повернуться лицом к деревне...
Делегация погрузилась в тарантас.
Кучер - ровесник Андрееву.
- Ты почему не в комсомоле?
Андреев знал всех членов городской организации.
- А умирать никому неохота, - вразумительно ответствовал кучер. - Не на фронте, так здесь от кулаков, а то так и сами себя порешите.
- Ну, мне тоже умирать неохота!
Андреев засмеялся, но разговора не получилось.
Приехали на станцию, чуть стемнело. Билетов не продавали, в вагоны садились по мандатам, а чаще просто захватывали места. Против ожидания сели необыкновенно легко, их пустили в штабной вагон, лучший вагон в составе всегда называли штабным, и пассажиров оказалось немного. Андреев устроил Славу на верхней полке, постелил ему свою шинель, сам сел у окна: "Мне нужно подготовиться". Слава тоже хотел подготовиться - к чему? - и тут же заснул. Проснулся оттого, что Андреев дергал его за ногу, было уже светло.
- Приехали?
- Нет. Становой Колодезь. До Орла еще двадцать верст. Я сейчас приду...
На Становом Колодезе набирали дров и воды. Из вагона все бегали за кипятком.
Он принес в чужом котелке молока, купил у какой-то бабы за махорку.
- Завтракай.
- А ты?
- И мне хватит.
На этот раз тоже пил молоко. Слава смотрел на него с упреком, Андреев ответил с улыбкой:
- Ничего, брат, иногда и ложь во спасение.
А в Орле уже некогда прохлаждаться - опаздывали, по улицам бежали.
Губкомол!
Навстречу по лестнице спускался парень в новенькой кожаной куртке, в руках у него штук двадцать селедок, прижимает их прямо к куртке.
- Вы куда?
- На пленум!
Парень с селедками проследовал мимо, ступеньки через три остановился, секунду размышлял и опять окликнул малоархангельцев:
- Постойте, ребята!
Андреев обернулся:
- Чего?
- Можете взять по селедке.
Селедка соблазнительна, но... Они даже не ответили, ворвались в просторную комнату, в комнате ни одного стула, пять или шесть парней сидели на столах.
- Где пленум?
Один из парней молча указал пальцем. Андреев приоткрыл дверь. Комната поменьше, а народа побольше, у окна высокий парень с белесыми волосами и черными бровями произносил речь.
Он тотчас обратился к Андрееву:
- Откуда?
- Из Малоархангельска.
- Заходи, - покровительственно сказал парень и посмотрел на Славу. - А это что за ребенок?
- Секретарь Успенского волкомола, - сказал Андреев. - Самой крупной нашей организации.
- Товарищи, я предлагаю приветствовать представителя успенской организации, - сказал оратор без всякого перехода. - Если даже дети сплачиваются вокруг нашего союза, это говорит само за себя... Да здравствует революционная деревня!
Два или три человека похлопали в ладоши.
- Проходи сюда, садись рядом со мной. - Оратор указал на пол возле себя. - А теперь возвращаюсь к задачам союза...
Сидеть не на чем. Сюда, вероятно, собраны стулья со всего губкомола, кое-кто расположился прямо на полу.
Слава сел на подоконник. В комнате человек сорок, все старше его.
Оратор, круглолицый, розовощекий, с толстыми губами, неутомимо сыпал загадочные слова: экправ, соцобр, профобр, партпрос, физкульт, военепорт... Не все понимали этот язык. Оратора, как вскоре понял Слава, звали Кобяшов. Тот самый Кобяшов, который считался лучшим теоретиком в губкомоле. Председательствовал на заседании жиденький паренек с черными волосами, вьющимися, как у барашка, насупленные брови, морщины в углах рта, ему это, видимо, нравилось, нарочно кривил губы да еще пенсне на носу, металлическое, стариковское, на черном шнурке. К нему часто обращались: "Эй, Шульман!.. Товарищ Шульман!.. Зямка, Зямка!..", на что он отвечал металлическим голосом: "Товарищи, призываю к порядку!" - ему удавалось урезонить ребят, и они вновь начинали внимать Кобяшову.
- Мы должны прочно связать наши руководящие органы с низовыми ячейками и создать в своей среде атмосферу идейной сплоченности и острой ненависти ко всему мелкобуржуазному, - закончил Кобяшов и, помедлив, добавил: - И попрошу не аплодировать, у нас деловое обсуждение...
Но никто и не собирался аплодировать, наоборот, из угла, откуда во время доклада то и дело неслись задиристые реплики, вихрастый паренек прокричал:
- Мы сейчас вам скажем насчет экправа!
