За окном по-прежнему сияло солнце, жара разморила даже телка, тот перестал носиться по саду, стоял на одном месте и обгладывал молодую яблоньку.
- Не нравится мне эта теплынь, - повторил Иван Фомич, - когда же наконец осень вступит в свои права? Солнце тоже хорошо в меру. Что делается в полях! Озимые совсем пожухли. Нам бы сейчас дождей, дождей...
4
- Поедешь завтра, - сказал Данилочкин, строго глядя на Ознобишина, и заковылял к председательскому месту, он все чаще заменял в исполкоме Быстрова, тот свирепствовал, носился по волости из конца в конец, ни один дезертир не мог от него укрыться, хлеб находил, куда бы ни спрятали.
- Поедешь завтра за керосином, - повторил Данилочкин, садясь и покряхтывая.
Он ждал вопросов, но Слава молчал: ведь приказывал Быстров, а Быстрову Слава подчинялся беспрекословно.
- Отправитесь завтра чуть свет, Степан Кузьмич наказал послать в Орел тебя и Чижова. Егор все ходы и выходы в городе знает, только ему могут не дать, у него мошенство на роже написано, а украсть может, самого себя обокрадет, а ты и получишь и довезешь, под твою ответственность отдаем керосин, получите - глаз не спускай...
Слава так и не понял, кого имеет в виду Данилочкин - Чижова или керосин, впрочем, по существу, это было одно и то же.
- Довезем, Василий Семенович! - заверил Слава. - Куда он от меня денется!
- Ну то-то, - сказал Данилочкин. - Иди предупреди мать...
Чижов застучал кнутовищем в окно кухни еще затемно, переполошил Надежду, та сперва ничего не разобрала, перепугалась, заклохтала:
- Чаво? Каво?
Чижов захохотал.
- Давай своего барчука!
Но Слава не спал. С вечера прикорнул одетым, не любил, когда его дожидались.
Не спала и Вера Васильевна. Не могла привыкнуть к отлучкам сына.
Он с вечера предупредил мать:
- Завтра еду.
- Куда?
- В командировку.
- В какую командировку?
- В Орел.
- Зачем?
- За керосином.
- Неужели, кроме тебя, некого послать?
- Мамочка, это же как золото...
Слава зашнуровал ботинки - вместо шнурков все в деревне пользовались крашенной в черный цвет пеньковой бечевкой, - накрутил на ноги обмотки, натянул куртку, нахлобучил фуражку - и готов.
- Надень под куртку мою кофточку, замерзнешь...
- Ты что, мам, смеешься?
- Кофточка шерстяная...
На улице, хоть темно еще, заметно, что пасмурно, день обещал быть теплым, похоже, собирался дождь.
У крыльца стояла телега, запряженная каурой лошаденкой, спереди, свесив через грядку ноги, сидел Евстигней Склизнев, один из самых худоконных мужиков на селе, пришел его черед справлять трудгужповинность, Чижов топтался возле телеги.
- Егор Егорович, - взмолилась Вера Васильевна, - уж вы присмотрите за Славой...
- "Присмотрите", - насмешливо отвечал Чижов. - Вячеслав Николаевич начальник, а мы люди маленькие.
- А если дождь?
- Не сахарные!
- Егор Егорович!
- Не тревожьтесь, у меня с собой дождевик.
Мама ни в одну поездку не отправляет его без напутствий.
Слава обошел телегу, сел по другую сторону от Склизнева.
- Поехали, поехали, - сердито забормотал он.
Лошадь с места затрусила мелкой рысцой.
- Счастливо! - крикнул Чижов, прыгая на ходу в телегу. - Тронулись, что ли ча!
Склизнев молча вывернул телегу на середину дороги и хлестнул лошаденку вожжой, ехать ему не хотелось, только не властен он над собой.
- Ничего, Вячеслав Николаевич, не горюй, - промолвил Чижов снисходительно. - Доставлю тебя туда и обратно в целости и сохранности.
Чижов, как и многие другие в те поры, был личностью скрытых возможностей.
Подобно многим местным мужикам, молодым парнем он подался на заработки в Донбасс, лет двадцать о нем не было ни слуху ни духу, и вдруг сразу после Октябрьской вернулся с женой, замызганной, молчаливой бабенкой, и двумя сыновьями, смышлеными и задиристыми, в отца, парнями.
Распечатал Чижов заколоченную свою избенку, а чем жить? Не токмо что лошаденки какой - ни овцы, ни курицы, один ветер по сусекам свистит. Поклонился Егор миру, выбрали его мужики в потребиловку продавцом, и, глядишь, уже Егор Егорычем величают, оборотист, сметлив, прямо коммерции советник, на своем месте оказался мужик.
И не то чтобы махлевал или воровал, просто способность такая, в лавку попадали разные дефицитные товары - мануфактура, мыло, соль, деготь, предметы самой первой необходимости, товары эти реализовывались в порядке натурального обмена, рабочий класс давая промышленную продукцию, а крестьянский класс расплачивался зерном, маслом, яйцами, и сколько бы ни происходило ревизий, у Чижова все сходилось тютелька в тютельку, сколько продано, столько и получено, все всегда налицо, свои доходы Чижов извлекал из товаров, которые в те суровые времена никем всерьез и не принимались за товары, то достанет модных колец штук с полета, то сколько-то сережек с красными и зелеными стеклышками, то ящик "Флоры" - крем от загара и веснушек, а то так и бессчетное количество баночек с сухими румянами, девкам: как известно, без крема и румян не прожить. Такой товар никем не учитывался, и где доставал его Чижов, никто не интересовался, во всяком случае, по государственным разнарядкам его не отпускали.
