И чем сытнее Чижову жилось, тем больше внимания уделял он своей наружности. Приехал в подбитой ветром шинелишке, в солдатских буцах, с унылыми усами на голодном, сером лице, а как заделался продавцом, не прошло двух лет, как заимел суконную куртку на заячьем меху и хоть ношеные, но хромовые сапоги, усы сбрил и стал походить на актера из захудалого театра.
Сидеть в телеге неудобно, сзади погромыхивали два железных бидона, предназначенных под керосин, а передок занимал не то тюк, не то мешок, мешавший усесться поудобнее.
- Чего это тут? - поинтересовался Слава.
Чижов ласково погладил мешок, объяснил:
- Поросеночек.
Хотя, по объему судя, поросеночек давни уже был на возрасте.
- Это еще куда?
- Да так... - Чижов неопределенно пошевелил губами. - Просили тут передать... - И отвернулся.
Моросит дождь, колеса тонут в грязи, дорога расползается. Хочется укрыться от дождя в тихое домашнее сумеречнее тепло, а лошаденка все бежит и бежит.
Куда едем? Зачем?
А дождь все моросит и моросит!
За керосином?
За керосином. За светом. За теплыми веселыми вечерами.
Слава весь сжался, свернуться бы в комочек и дремать, дремать...
Чижов сдержал обещание, дал мальчику "дождевик", заскорузлый брезентовый плащ, которым можно окутать трех таких мальчиков, как Слава, и Слава съежился под брезентом, натянул капюшон.
- Николаич, замера? - закричал откуда-то сверху Чижов.
Слава высунул голову.
Телега стояла перед приземистой мокрой избой, по ее стенам струились унылые потеки дождя.
- Чего?
- Не замерз, спрашиваю? Коня покормить надоть. Зайди, обогрейся...
Слава спрыгнул, наступил на полы плаща, чуть не упал, беспомощным чувствовал он себя в чижовском дождевике.
В избе так же сыро и скучно, как снаружи. Молодая баба в паневе стоит у печки и безучастно смотрит на проезжих Евстигней внес торбу, подал Чижову, тот достал ситную лепешку толщиной пальца в четыре и кусок сала, завернутый в лоскут грязного кумача.
Карманным ножом Чижов накромсал хлеб и сало.
- Угощайтесь.
Он заметно спешил. Раза два выскакивал на улицу проверить, подобрала ли лошадь сено.
Едва успели поесть - и опять в нуть.
Чижов подгонял Евстигнея, Евстигней лошадь.
В Орел добрались запоздно, но Чижов ориентировался в неприветливых, темных переулках, как лоцман в знакомом фарватере - туда, сюда, направо, налево...
- Заворачивай, - указал он Евстигнею на низкий домишко и сам побежал отворять ворота.
Встретили их - сперва во дворе какая-то толстая женщина в черном, а потом, в доме уже, строгий мещанин в чуйке - не слишком любезно, но и не отказывая в квартире, должно быть, Чижов не раз уже останавливался здесь, бывая в Орле.
Он и Евстигней с утра собрались куда-то по торговым делам, а Славу Чижов погнал в совнархоз.
- Двигай, Николаич, керосин выбить непросто, дня три потратишь...
Но Славе повезло. Человеку, впервые попавшему в губсовнархоз, могло показаться, что там царит беспорядок, столько посетителей моталось в его коридорах и комнатах. Слава растерялся и вместо того, чтобы обращаться в топливном отделе к лицам, обладающим в совнархозе властью, обратился за советом к скромной и тихой барышне у дверей, и как раз напал на того, кто был ему нужен.
Именно эта барышня и выписывала ордера на керосин, хотя оказалась вовсе не такой простой, как можно было подумать.
Сперва огрызнулась, потом пожалела Славу, он и в самом деле выглядел после дороги утомленным и жалким, спросила, откуда он, проверила документы и вдруг посочувствовала:
- И зачем вы только полезли в снабженцы! Такому, как вы, не вырвать у нас керосина!
Слава хотел было сказать, что она напрасно так о нем думает, но не успел, барышня посмотрела на него и пообещала:
- Приходите завтра с утра, сегодня нет выписки, неприемный день, выдам вам керосин, да не опаздывайте, а то мои начальники разбегутся по всяким заседаниям.
Впереди у Славы был целый свободный день.
5
В губкомол Славе идти не хотелось, пойдут пустопорожние разговоры о росте и приросте организации, а он после поездки в Москву избегал пустопорожних разговоров. И на квартире не хотелось сидеть, он слышал, как Чижов, доставая из мешка хлеб, звякал стеклянной посудой, в ней не могло быть ничего, кроме самогонки, - Чижов пригласит каких-нибудь гостей и будет договариваться о таких делах, о которых Славе знать не положено. Поэтому он и отправился на рынок, провести одну обменную операцию. Вера Васильевна дала ему в дорогу шерстяные носки, которые выменяла у какой-то бабы на ненужный ей шелковый платочек. "У тебя не замерзнут ноги!" Слава добросовестно доехал в носках до Орла, но после посещения совнархоза ему вдруг пришла в голову идея сходить на рынок и выменять их на что-нибудь такое, что доставило бы маме удовольствие.
По пути он заглянул на квартиру, завернул требование на керосин вместе с партийным билетом в клеенку, спрятал сверток в дорожный мешок, стянул с ног носки, сунул их в карман и с легкой душой отправился на рынок.
