- А я сказал, что замужество работе не помешает, - подтвердил Слава. Повторю и сейчас, выходи себе на здоровье, - помешает, если обвенчаешься в церкви.
- А без церкви - замужество не замужество.
- Кстати, а что за парень, за которого ты выходишь?
- Наш, местный, дросковский, ничем из других не выделяется.
- А кто тебе дороже - парень или комсомол?
В общем-то это был спекулятивный вопрос, хотя до Славы не доходил низкий смысл такого вопроса, в те годы подобные вопросы задавались сплошь да рядом, и Ознобишин действовал в духе своего времени, зато Даша вознеслась на почти недоступную для того времени высоту, она отказалась ответить на вопрос Ознобишина.
- А я вам не отвечу, Вячеслав Николаевич, не путайте божий дар с яичницей.
Слава задумался - кто же ей божий дар и кто яичница.
- А ты не можешь не идти замуж?
- Не могу, - просто сказала Даша. - Я люблю его, хоть он и самый обыкновенный, но я хочу детей и именно от него, хотя вы меня, может, и не поймете.
Тогда Слава начал действовать с другого конца:
- Ты-то сама в бога веришь?
Даша со смешком качнула головой.
- Нет.
- А парень твой верит?
- А я его не спрашивала, - медленно произнесла Даша. - Думаю, тоже не верит.
- Так на что же вам церковь? - Он помешал Даше ответить и принялся рассуждать. - Религия - средство, с помощью которого богатые держали народ в темноте, попы и в эту войну помогали богачам и белогвардейцам, каждый церковный обряд укрепляет религию, и ты, комсомолка, передовая девушка, подаешь такой пример молодежи? Нет, такого удара ты нам не нанесешь!
Даша слушала, но сосредоточилась она явно не на обращенных к ней словах, а на своих мыслях, на каких-то собственных ощущениях.
- Что ж ты молчишь? - спросил Слава, озадаченный тем, что Даша не пытается возражать. - Своим поступком ты оскорбишь память своего отца, он был коммунистом и, значит, атеистом, погиб за дело коммунизма, и вот представь себе, что твоего отца, убитого кулаками, понесли хоронить в церковь? Ты бы это допустила? А сама идешь...
Даша зябко повела плечами, поправила платок, обеими руками притронулась к волосам, будто проверила - не растрепались ли.
- Что ж ты молчишь?
- Я же вижу, - скорее себе, чем Ознобишину, ответила Даша, - не хотите вы меня понять...
Славу не столько рассердил, сколько обидел ее ответ: он хотел, очень хотел понять Дашу и... не мог.
- Мы исключим тебя из комсомола, - сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. - Война только кончилась, и Деникин шел против нас, держа в одной руке револьвер, а в другой крест. Кулаков, убивших твоего отца, благословил на убийство поп, а теперь ты пойдешь под благословение попа?
Славе казалось, что говорит он очень правильно и убедительно, но только он сам и слушал себя. Даша молчала, сказать Даше, по существу, нечего, и в его голосе нарастала все большая и большая неумолимость.
А Даша поднялась, привернула в лампе фитиль, на стекло оседала копоть, но уже не села на стул, а прислонилась к стене, и Слава впервые заметил, насколько она рослее, крупнее и старше его самого.
"И ведь верно, года на три старше меня, - подумал Слава. - Уже взрослая..."
- Послушайте и вы меня, - неторопливо, ничуть не смущаясь, сказала Даша. - Конечно, вы можете отнять у меня комсомольский билет, но в комсомоле-то я останусь? Я ведь пришла в комсомол не затем, чтобы стать секретарем волкомола, я в комсомол вступила, чтобы вместе со своим батей бороться... Я против богачей, но я тоже хочу хорошей жизни, хочу быть сытой и хочу, чтобы дети мои тоже были сытыми. Я нашла себе парня, я нашла, а не он меня, потому что первого попавшегося парня я бы до себя и не допустила, он совсем простой и даже вторую ступень не кончил, обыкновенный мужик, но он будет мне верным мужем и не побоится никакой работы. Даже не знаю, станет ли он коммунистом. Не машите, не машите руками...
А Слава и не махал... Или не заметил, как махал?
- Отберете билет? - продолжала Даша. - Ваша воля. Только я его получу обратно, потому что я тоже за Ленина. Я ведь в сторону не ухожу и буду бороться за нашу власть. - Она еще прикрутила фитиль, лампа опять начала коптить, должно быть, в ней было мало керосина. - А теперь послушайте насчет церкви. Я хочу, чтоб меня уважали на селе, потому что трудно бороться, не пользуясь уважением людей. А если я стану жить с мужем невенчанная, бабы начнут называть меня гулящей, в деревне не привыкли, чтоб мужик с бабой сходились просто так, без обряда. Вот потому-то и я... Моя бабка венчалась, мать венчалась, и я обвенчаюсь в церкви. Не потому, что верю, а чтоб люди видели, что я не для баловства иду замуж, а всерьез. Может, через двадцать лет я сама не пущу свою дочь в церковь, да она и не пойдет за ненадобностью, а сейчас это надо, потому что если какая-нибудь баба не окрестит сейчас ребенка в церкви, вся деревня будет дразнить его выблядком...
Грубое слово, оно не прозвучало в ее устах грубо, оно лишь выражало тревогу за себя, за будущих своих детей, за уважение людей, которое она не хотела терять.
Слава был не согласен с ней, и все-таки в чем-то она была права.
