Ох, как ему сегодня не по себе! С какой радостью уклонился бы он от присутствия на сегодняшнем заседании, но у него не хватает мужества отказаться от осуждения Быстрова. Он не понимает, что именно мужество обязывает его участвовать в осуждении Быстрова.
Нет у Славы Ознобишина более близкого человека, чем Степан Кузьмич Быстров. С первых дней сознательной жизни Слава был единомышленником Быстрова. Быстров был его наставником в жизни, Быстров привел его в партию. Слава стал коммунистом, и это дало ему возможность близко увидеть Ленина, и даже не столько увидеть, как понять его во всем сложном многообразии и хоть как-то к нему приблизиться...
Эх, Степан Кузьмич, Степан Кузьмич, дорог ты мне, но Ленин еще дороже, ты спутник в жизни, а Ленин сама моя жизнь...
Шабунин смотрит на Ознобишина, но и Быстров смотрит на Славу: предаст или не предаст?
- Прошу голосовать, - повторяет Шабунин.
Рука у Славы налилась свинцом, он не может отодрать ее от спинки стула, за которую держится.
Он не находит в себе мужества...
Не хочется, до боли в сердце не хочется голосовать против Быстрова, но тем более он не может голосовать против Ленина.
Прощай, Степан Кузьмич!
Слава понимает: подними он сейчас руку, он навеки простится с Быстровым, движением руки он навсегда сейчас определит свою судьбу.
- Прошу голосовать.
Все подняли руки. Поднял и Слава...
Быстров встал. Славе казалось, что смотрит он только на него одного, боль, отчаяние, изумление светились в глазах Быстрова.
Слава тоже посмотрел на Быстрова.
Лицо Степана Кузьмича дернулось, жилка заиграла у него под глазом.
Слава все в себе стиснул, он не смел, не имел права распускаться здесь, перед всеми, закусил губу, опередил Быстрова, сдерживая себя, вышел из комнаты, побежал в уборную, накинул крючок на петлю и только тогда дал волю безутешному детскому плачу.
Домой он пришел измученный и потрясенный, отказался от ужина, ответил что-то невпопад Коле Иванову.
- Я пойду спать, - сказал он. - Что-то мне нездоровится.
Разделся, лег и сразу заснул, как всегда бывает с детьми после перенесенного горя.
И вот теперь видит перед собой Быстрова.
Степан Кузьмич сидит за столом и укоризненно смотрит на Славу.
"Предал?" - спрашивает его взгляд.
"Нет", - хочет сказать Слава и не может.
Так они и говорят друг с другом всю ночь: Быстров спрашивает и упрекает, а Слава молчит и этим молчанием ниспровергает Быстрова и утверждает себя.
Они сидят друг против друга, Слава на постели, Степан Кузьмич за столом, он то исчезает, то появляется вновь, и длится это до того самого момента, когда в окне возникает блеклое пятно рассвета.
Слава встает, никакого Быстрова в комнате, разумеется, нет, одевается, идет на кухню, находит на столе ломоть хлеба, садится на табуретку и жует, жует кислый ржаной хлеб, заедая этим хлебом свои горькие слезы.
21
С утра сочиняли инструкции - Ознобишин и Железнов об участии комсомольцев в весеннем севе, Ушаков о работе в школе; советовались, спорили, а потом то ли надоело писать, то ли просто устали, но Железнов сложил листки и воскликнул:
- А не пора ли нам пообедать?
Пошли домой, в общежитие.
Эмма Артуровна сидела у себя запершись, это значило, что обед она не готовила, до нового пайка ребятам предстояло перейти на самообслуживание.
Хлеб у Славы в комнате на подоконнике, Железнов принес из своей светелки котелок с вареной картошкой, обедали у Ознобишина, макали картошку в соль и ели с хлебом, запивая холодным несладким фруктовым чаем.
Оторвал их от обеда дробный стук в дверь, точно кто-то стучал по двери палочкой.
Так оно и было. Дверь распахнулась, на пороге стоял парень в полушубке, он-то и постукивал кнутовищем, точно дробь выбивал на барабане.
- Зайти можно?
- Заходи, заходи, - пригласил Железнов. - Чего тебе?
Статный парень, сажень в плечах, круглая румяная физиономия, черные, резко очерченные брови, у самого носа родинка на левой щеке, насмешливая ухмылочка...
Слава узнал его.
- Ты из Дроскова?
- Из него самого.
Раза два видел Слава этого парня в укомоле.
- Ты ведь член волкомола, твоя фамилия...
- Кузьмин я.
- Заходи, заходи, - повторил Слава. - Есть хочешь?
- Тороплюсь, - сказал Кузьмин. - Я с лошадьми.
- Тогда говори, если торопишься, - сказал Слава. - Слушаем.
- Я за вами, - сказал Кузьмин, похлопывая кнутовищем по валенку, и повел подбородком в сторону окна. - Вона, лошади!
Слава, Железнов, Ушаков - все трое посмотрели в окно, в верхнюю не замерзшую часть стекла.
- Ух ты! - воскликнул Ушаков. - И выезд же у тебя.
Прямо перед окном стояли легкие санки с берестяным задком и две крепенькие и заметно норовистые лошадки.
- За мной? - встревожился Слава. - А что у вас там случилось?
- Да так бы и ничего, мобыть, - весело отвечал Кузьмин. - Дашка Чевырева послала, просила съездить, он, говорит, знает, я ему обещала, а он мне...
Даша Чевырева, одна из немногих комсомольских активисток, секретарь Дросковского волкомола, единственная в уезде девушка, возглавляющая волостную организацию...
Что он мог ей обещать? Слава не помнил. Да и неотложных дел в Дроскове тоже как будто нет...
- Что я ей обещал?
