- Экономим керосин, - с порога оправдывается Евгений Денисович, бережем для занятий.
- А вы понимаете, что здесь?
- Но это же школьный керосин.
- Делят землю!
- Но это школьный...
- А что ваши ученики будут есть, вас это интересует?
Одну лампу ставят на стол, другую подвешивают под потолок, все видно, всех видно, на свету все как-то заметнее.
Быстров снимает фуражку, кладет на стол, вытягивает руку, не глядя ни на руку, ни на Устинова, - непререкаемый театральный жест.
- Список!
Славушка рассматривает Быстрова. Странное лицо, точно высеченное из песчанника, гладкие белесые волосы, будто смазанные маслом, такие же белесые брови, сумасшедшие - и не серые, а синие глаза, прямой нос с ноздрями, раздувающимися как у злого жеребца, бледные широкие губы, и подбородок такой благородной формы, что, носи он бороду, ее следовало бы сбрить, чтобы лицо не утратило своих законченных очертаний.
- Ну что ж, потолкуем...
Только всего и произносит он, но Славушка понимает, что теперь не будет ни драки, ни крика, ни обмана, так велик авторитет этого человека, его боятся, это очевидно, но есть в нем что-то еще, что заставляет одних притихнуть, других подчиниться, а третьих поверить и пойти за ним, куда бы он их ни повел.
Быстров отводит плечи назад, сбрасывает бекешу, подходит к доске и видит в углу мальчиков.
- А вы что здесь делаете?
Они молчат, сейчас их выгонят, и, собственно говоря, они уже и сами не прочь...
Взгляд синих глаз пронзителен и беспощаден.
- Сидите, сидите, - снисходительно говорит Быстров. - Учитесь. Может, кто из вас станет еще председателем совнаркома!
Набрасывает на доску бекешу, возвращается к столу. Смотрит на бумагу, где расписано, какие и за кем закреплены земельные наделы, а все остальные смотрят на Быстрова, ждут, что он скажет, спорить с ним опасно и почти бесполезно, знают - как он решит, так тому и быть.
- Земля... - задумчиво произносит Быстров. - Все под ноги себе смотрите... А нет, посмотреть вокруг себя... - Он смотрит куда-то поверх мужиков. - И даже подальше... - И смотрит дальше. - В Европу, например...
Филипп Макарович тоже завороженно смотрит на бумагу, где все расписано так ловко, что не сразу уразумеешь, какую отличную землю отписал себе автор этого плана.
Европа - плохой признак, так у Быстрова всегда, заговорит о равенстве и братстве, а потом примется уравнивать всех поблизости!
- Чтобы вы, товарищи, не ставили свои личные интересы выше интересов мировой революции, заслушаем доклад о текущем моменте...
Он помолчал, точно кто-то еще, кроме него, мог сейчас сделать доклад, вытянул руку, указал пальцем на женщин, заслонивших висящую на стене физическую карту обоих полушарий, и взялся за речь, как берутся за плуг или кувалду.
- Товарищи, могу сообщить вам радостную новость, - начал Быстров. - В ознаменование торжественной годовщины Октябрьской революции в Москве открыт памятник нашим учителям товарищам Марксу и Энгельсу!
Сообщение не волнует никого.
- Похлопаем?
Быстрова никто не поддерживает, хлопнув ладонью о ладонь, он стискивает кулаки и сует их в карманы.
- Непонятно? - спрашивает он. - Можем уже позволить себе памятник!
Кто пережил весь гнет и зверства старого, капиталистического режима, тот научился многому и многому. Мы знаем, что добыто мало... - Он точно думает вслух, медленно произносит слово за словом, точно повторяет кого-то, кого слышит лишь он один. - Да, сделано мало с точки зрения достижения конца, но сделано много, необыкновенно много с точки зрения упрочения фундамента. Говоря о социализме, нельзя говорить о сознательном строительстве фундамента в самых широких рабочих массах в том смысле, что они взяли книжки, прочли брошюру, а сознательность здесь в том, что они взялись собственной энергией, собственными руками за необыкновенно трудное дело, наделали тысячи ошибок и от каждой ошибки сами страдали, и каждая ошибка выковывала и закаляла...
Фагот звучит в необычайно высоком регистре, можно подумать, что Быстров страдает, говоря о страданиях, а сам всего лишь инструмент, на котором ветер революции играет свою мелодию.
- Тот, кто наблюдал деревенскую жизнь, кто соприкоснулся с крестьянскими массами в деревне, говорит: Октябрьская революция городов для деревни стала настоящей Октябрьской революцией только летом и осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года...
Он говорит о том, что нельзя обгонять развитие масс, что движение масс вперед вырастает из собственного опыта масс, из их собственной борьбы...
Все, что он говорит, и отвлеченно и конкретно, - мудрость, накопленная в течение лишь одного года, но такого года, который своими событиями превосходит иное столетие.
- Мы тогда приобщились к Октябрьской революции, когда создали комбеды, экспроприировали у кулаков хлеб и отправили его рабочим Москвы и Тулы...
Вот когда отвлеченные понятия обретают плоть действительности, хлеб отбирали не только у кулаков, Быстров был щедр на угрозы, собирая по волости хлеб для победившего пролетариата.
