- Мы имеем одного чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее многих открытых контрреволюционеров; этот враг - смертельный враг социалистической революции и Советской власти...
Кто же этот враг?
- Враг, о котором я говорил, это стихия мелкого собственника, живущего одной мыслью: "Урвал что можно, а там хоть трава не расти", - этот враг сильнее всех корниловых, дутовых и калединых, взятых вместе...
Голос опять звучит фортиссимо:
- Единственным средством для борьбы с грозными опасностями является стальное напряжение всех сил и мощная поддержка! Социалистическая революция нарастает... По всей планете слышна мерная поступь железных батальонов пролетариата!
Славушке представляется, что он идет в железных рядах...
Удивительно внимание, с каким слушают Быстрова...
Белесые брови дернулись, он одергивает гимнастерку, точно бежал, бежал и остановился.
Казалось бы, цель достигнута, текущий момент зажат в тиски, железные батальоны замерли, так нет же, ввязалась проклятая баба:
- Степан Кузьмич, а как все-таки по части земли солдаткам?
Устинов и его дружки совсем было успокоились, коли дело дошло до мировой революции, может, шквал пролетит мимо, не заденет Успенского, не велико село, можно оставить в покое...
Так нет, вылезла проклятая баба, да и добро бы путная женщина, а то ведь распустеха, матерщинница, гуляла с кем или не гуляла на стороне, про то никто не знает, но с тех пор как Пашка Сафонов пропал в четырнадцатом году без вести, в Мотьку точно дьявол вселился, осталась она с тремя детьми гола, как яблочко на яблоне, и ветер трясет, и дождь поливает, а оно знай блестит и людей смущает, ни шабрам, ни шабрихам нет от нее покоя, до волостного старшины доходила: помочи, подпоры, пособия - всего ей нужно, ведьма, а не баба, тьфу, пропади она пропадом!
Мотька продолжает:
- Все етто очень распрекрасно, что вы разъяснили, Степан Кузьмич, рви себе сколько можно, а там хоть трава не расти, только почему одни рвут, а другие... сосут?
Так и сказала, ни стыда у бабы, ни совести!
Однако Быстров сделал вид, что не заметил такого безобразия.
- Я прошу вас, товарищ... товарищ...
- Сафонова я, Матрена...
- Товарищ Сафонова... Объясните свою претензию.
Мотьке позволяют иметь претензию!
Но ей все нипочем, ей только дай волю.
- Солдатка я, Степан Кузьмич. Трех дитев имею: двух сынов и девку. А мне один надел на покойника. И на самом незародливом месте. Под Кукуевкой. Живу я у Кривого Лога, а дают под Кукуевкой...
Быстров вскидывает брови.
- Почему так?
Это не к ней, к Устинову.
Филипп Макарович пожимает плечами.
- Несамостоятельная женщина...
- Что значит несамостоятельная? Вы, что ли, будете ее кормить?
В ответ Мотька считает самым подходящим залиться слезами.
Но Быстров не терпит женских слез, строго ее обрывает:
- Идите! Идите на свое место, сейчас все решим.
Мотька не знает - послушаться или не послушаться, но синие глаза Быстрова обладают магической силой, и она смущенно возвращается к прочим бабам.
- Вот так-то, - облегченно замечает кто-то из мужиков.
"Молнии" ярко сияют. Все смотрят на Быстрова. Он торжествен и строг.
- Переходим к голосованию, - говорит он. - Филипп Макарович!
- Граждане, как мы есть... - В присутствии Быстрова Устинов теряется. Кто за то, чтобы, так сказать...
Он не знает, что сказать и за что голосовать, он охотно проголосовал бы за список в его первоначальном виде, но Быстров огибает стол, подходит к передней парте, он знает, с чего начать, искушен уже в политике, - сперва издалека, а затем подойти поближе.
- Голосую: кто за мировую революцию?
За мировую революцию голосуют все.
- Кто воздержался?
Воздержавшихся нет.
- Кто за то, чтоб Матрене Сафоновой дать на всех детей?
Однако в этом вопросе единодушия уже нет, далеко не все хотят благодетельствовать Мотьке; за то, чтоб дать Мотьке земли на всех детей, голосуют бабы, да и то не все, да Спирька Ковшов, самый завалящий мужичонка, который свой надел всегда сдает исполу.
- Э-э нет, погоди, все одно ей не обработать...
То тут, то там, раздаются протестующие голоса. Но Быстров быстро овладевает положением.
- Не согласны? Что ж, дело, конечно, не в какой-то одной гражданке. Переведем вопрос на принципиальную почву. Вам известно, что декретом Советского правительства женщины приравнены к мужчинам? По всем статьям. В семейном вопросе, в политическом, в хозяйственном. То есть и по части земли. Известно? - В голосе Быстрова дребезжат угрожающие ноты. - Я спрашиваю: известно насчет женщин?
Мужикам отвечать не хочется, бабы не решаются.
Молчание становится напряженным.
- Известно, - сиплым дискантом произносит какой-то мужичок в задних рядах, чтобы не раздражать начальство.
Быстров картинно отступает на шаг назад.
- Так вам что - не нравятся декреты?
Заверить Быстрова в том, что нравятся, никто не спешит.
- А вот мы сейчас выявим, кого куда клонит, - угрожающе заявляет Быстров. - Голосую: кто против декретов Советской власти, прошу поднять руку!
Собрание успенских земледельцев проявляет редкое единодушие.
