- Погоди, мама, - остановил ее Слава. - Все, что ты говоришь, очень неясно...
- То есть как неясно? Они терпят меня только из-за Пети, превратили мальчика в батрака, без него им трудно обойтись...
Действительно, Петя не проболел и двух дней, на третий встал раньше всех, наскоро позавтракал отварной картошкой и отправился на хутор к Филиппычу.
Дел на хуторе хватало всем троим - Филиппычу, Пете и Федосею, хотя Федосей в последнее время пытался отлынивать от работы; если Надежда по-прежнему неутомимо суетилась у печки и кормила кур, свиней и коров, то Федосей частенько о чем-то задумывался, подолгу раскуривал носогрейку и не спешил на работу.
- Поговори с Павлом Федоровичем до своего отъезда, - попросила сына Вера Васильевна. - Он считается с тобой...
- А я никуда и не собираюсь уезжать, можешь считать, что я вернулся к тебе под крыло.
- Как? - испугалась Вера Васильевна. - Ты что-нибудь натворил?
- Почему ты так плохо обо мне думаешь? Просто меня отпустили. Решили, что мне надо учиться.
- Тебе действительно надо учиться, но так неожиданно...
Вера Васильевна растерялась, раньше ей не хотелось, чтобы сын переезжал в Малоархангельск, позднее смирилась с его отъездом, начала даже гордиться тем, что Слава чем-то там руководит, и вдруг он возвращается обратно...
Она и верила сыну, и не верила, превратности судьбы Вера Васильевна узнала на собственном опыте.
И потом - третий рот! Как отнесутся к этому Павел Федорович и Марья Софроновна? На каких правах будет жить Слава в Успенском...
- Ничего не понимаю, что же ты будешь делать? Может быть, вообще пора подумать о возвращении в Москву?
- Ну, до Москвы еще далеко, - сказал Слава. - Я поговорю с Павлом Федоровичем...
Хотя сам не знал, о чем говорить!
Вопреки ожиданию разговор получился легкий и даже, можно сказать, дружелюбный.
В первые дни по возвращении Славы они обменивались лишь ничего не значащими репликами о том о сем, о здоровье, о погоде, о мировой революции...
- Ну, как вы там, не отменили еще свою мировую революцию?
Наконец Слава улучил момент, Марья Софроновна ушла на село, и он поймал Павла Федоровича в кухне.
- Хочу с вами поговорить.
- Как Меттерних с Талейраном?
- Я не собираюсь заниматься дипломатией.
- В таком разе выкладай все, что есть на душе.
- Жалуется мама, при Федоре Федоровиче проще было, а теперь складывается впечатление, что мы вас тяготим, и, право, я не знаю...
- Чего не знаешь? - перебил Павел Федорович. - Очень все хорошо знаешь, потому и говоришь со мной. Понимаешь, что не ко двору пришлась твоя мать, тут уж ничего не поделаешь. Женщина нежная, французские стихи читает, а у нас бабам нахлобыстаться щей и завалиться с мужиком на печь. Что тебе сказать? В тягость вы или не в тягость? В деревне каждый лишний рот в тягость, и когда брат мой вез вас сюда, он понимал, что в тягость, и мы с мамашей принимали вас в тягость, шли на это, потому что жизни без тягости не бывает. Но и тягость имеет свою пользу. Федор погиб, а нам из-за него льготы, и прежде всего льготы вам, уедете вы - и льготам конец. Затем брат твой, тоже полезный мальчик, помогает в хозяйстве, никак уж не зря ест свой хлеб. И, наконец, ты сам. Пользы от тебя хозяйству ни на грош, но при случае и ты можешь сослужить службу. Пока ты в доме, наш дом будут обходить. Так что вы мне не мешаете, и тот хлеб, что я могу вам уделить, можете есть спокойно. Хотя бы уже потому, что братнюю волю я уважаю, и в нашем астаховском хозяйстве есть и ваша законная доля.
- Вы правильно рассуждаете, - согласился Слава. - Дать Марье Софроновне волю, она не то, что жрать, она жить нам здесь не позволит, ее не перебороть даже вам.
Павел Федорович засмеялся совсем тихонечко.
- Чего ты хочешь? Дура баба! Ее ни в чем не уговоришь, как и твою Советскую власть. Коли зачислит кого во враги, будет на того жать до смертного часа.
- Что же делать?
- Смириться и не обращать внимания!
- Все ясно, только как убедить маму?
- Пойдем на улицу, - пригласил Павел Федорович. - День - дай бог!
Сели на ступеньку крыльца. В пыли копались куры, дрались молодые петушки. Из-под горы доносился размеренный стук вальков, бабы полоскали на речке белье.
- Как думаешь, будет война или нет? - спросил Павел Федорович.
- Нет, не будет, - твердо сказал Слава. - Не допустит войны Советская власть.
- А как же ультиматум?
Павел Федорович имел в виду ультиматум Керзона, о котором писали в газетах, лорд Керзон направил Советскому правительству ноту с непомерными требованиями, угрожая разрывом отношений.
- Подотрутся, - безапелляционно выразился Слава.
- Думаешь, так уж сильна твоя власть?
- Сильна-то она сильна, но и не в ней одной дело, - разъяснил Слава. Рабочий класс не позволит. В той же Англии, да и в Германии, и во всей Европе. Читали протест Горького?
- А чего этот Керзон бесится?
- Чует свой конец, вот и бесится. Воровского убили. Запугивают нас!
- А чего англичанам надо?
- Двух ксендзов приговорили к расстрелу. Не сметь! Корабль ихний задержали, незаконно в наших водах рыбу ловил. Отпустить! Посол наш в Афганистане им не нравится. Отозвать!
- А не велик ли аппетит?
