- Им и сказали, что велик.
Два петушка взлетели на дороге и ну клеваться. Павел Федорович махнул на них рукой:
- Кыш, кыш!
"Впрочем, он все это знает не хуже меня, - подумал Слава. - Может, он меня экзаменует?"
- А священников разве полагается стрелять? - поддержал Керзона Павел Федорович.
- Смотря за что, - неумолимо сказал Слава. - За то, что богу молятся, нельзя, и если других призывают молиться, тоже нельзя, но ведь их не за это приговорили, а за шпионаж, а шпионство в священнические обязанности не входит.
- Эк, какой ты непримиримый, - одобрительно сказал Павел Федорович. За это тебя в Малоархангельске и держат.
- А меня в Малоархангельске уже не держат.
- Как так? - удивился Павел Федорович.
- Отпустили, поеду учиться, - объяснил Слава.
- А не проштрафился ты в чем? - насторожился Павел Федорович. - У вас ведь чуть оступился...
- Нет, я сам захотел.
- А на кого ж учиться?
- На прокурора.
- Ох, до чего ж ты, парень, умен! - восхищенно воскликнул Павел Федорович. - Понимаешь, у кого в руках сила! - И деловито осведомился: - А куда?
- В Москву.
- А когда?
- Поближе к осени, к экзаменам надо подготовиться.
- Так вот что, Вячеслав Николаевич, слушай, - серьезно сказал Павел Федорович. - Наперед говорю, не тревожься, если кто на тебя или на мать не так взглянет. Ешь, спи и готовься. Все возвращается на круги своя. Деды твои были интеллигентами, и тебе самому быть интеллигентом от роду и до века.
Многое простится Павлу Федоровичу за эти слова, Слава получал передышку, без которой ему подъема в гору не осилить.
А подъем предстоит крутой, Слава это отлично понимал. В Москве никто с ним не будет тетешкаться. В той буре, какой была русская революция, его нашлось кому опекать, - нежная заботливость Быстрова и строгая требовательность Шабунина помогли ему устоять на ногах, а теперь надейся на самого себя.
Вот когда Слава ощутил отсутствие Ивана Фомича, вот кто ему был сейчас нужен.
Слава пошел в школу.
Тот же ободранный сад, та же знакомая дверь.
В квартире Ивана Фомича жил Евгений Денисович. Все то, да не то. Лестница так же чисто вымыта, стены так же выбелены, и то же солнце льет в окна свой свет. И что-то неуловимо изменилось.
Евгений Денисович вышел на стук, пригласил Славу к себе, чего, кстати, Иван Фомич никогда не делал, был разговорчив, любезен. Слава попросил одолжить учебники для старших классов. "Предстоят экзамены, надо повторить..."
Теперь на его долю выпала зубрежка. Он брал учебник и уходил подальше от чужих глаз. Миновав Поповку, где у Тарховых неизменно бренчали на фортепьяно, выходил на дорогу, добирался до кладбища, перешагивал канаву, опускался на чей-нибудь безымянный холмик и погружался в чтение.
В исполком он старался не ходить, не то, что боялся воспоминаний, хотя все в исполкоме напоминало Быстрова, - избегал вопросов о своем будущем.
Пришлось, конечно, повидаться с Данилочкиным - визит вежливости, никуда не денешься, - но говорить ни о чем не хотелось и особенно о себе.
- Вернулся? - приветствовал его Данилочкин и, как всегда, бесцеремонно спросил: - Что, не выбрали тебя, парень, на этот раз?
- Почему? - обиделся Слава. - Выбрали, только я сам попросил отпустить меня на учебу.
- Ну, это другое дело, - одобрительно отозвался Данилочкин. - Тогда не будем тебя тревожить, а то уж я собрался подыскать для тебя какую ни на есть работенку.
В то лето партийные собрания в Успенском собирались нечасто, Слава старался их не пропускать, а на одном даже сделал доклад о фашистском перевороте в Болгарии. В волкомол не заглядывал, там он невольно чувствовал себя разжалованным офицером, а когда услышал, что приехал кто-то из укомола, нарочно скрылся на весь день в Дуровку.
Но была еще Маруся Денисова.
Под вечер он шел к Денисовым, стараясь прийти, когда все дела по хозяйству уже справлены. Маруся его ждала, но одновременно ждали и сестренки Маруси, они замечали его издали и стремглав неслись в избу, возвещая о появлении жениха детскими писклявыми голосками.
Но не только денисовские девчонки признавали Славу женихом - Слава ходил к Марусе, не прячась, Маруся открыто гуляла с ним по вечерам, и в селе считали, что так вести себя могут только люди, намеревающиеся вступить в брак.
Маруся выходила, и они шли к реке, или в школьный сад, или даже просто уходили в поле.
Если бы кто слышал со стороны, то подивился бы их разговорам, Слава рассказывал о книгах, какие ему запомнились, читал наизусть стихи, Маруся умела слушать, хотя ей и не всегда нравилось то, что читал Слава, и сама, в свою очередь, рассказывала о всяких деревенских происшествиях.
Позже, когда встречи вошли в привычку, они робко заговорили о том, как Слава уедет в Москву, как позже приедет к нему Маруся, и уж совсем робко и неуверенно мечтали о том, как сложится их совместная жизнь.
А когда на землю падала ночь и в темноте тонули деревья, сараи и даже ветряки за огородами, они, прячась от самих себя, находили среди этой темноты еще более темное место и целовались, пока золотисто-розовое сияние не разгоняло их по домам.
46
Слава подошел к матери. Опять шьет! Все время она что-нибудь шила.
