Налетал ветерок, клубил на дороге пыль, исчезал, и пыль припадала... Слава заметил девушек издали: Донька переставляла ноги, как молодая лошадка, длинные ее ноги играли в пыли, она опережала Марусю, приостанавливалась, снова убыстряла шаг, а Маруся шла ровно и прямо, ладна и статна...
Слава сбежал в ложбину.
- А я вас жду, жду...
- Чего ж нас ждать! - задорно откликнулась Донька.
- Только освободилась, - сказала певуче Маруся.
По-хозяйски осмотрела поле - край его спускался в ложбину.
Девушки свернули в поле, встали, скошенная рожь волнистыми рядами лежала по всему золотисто-зеленоватому жнивью. Слава беспомощно посмотрел на рожь, на девушек. А девушки скинули домотканые клетчатые верхние юбки, сложили вместе с принесенными узелками у межи, остались в нижних, холщовых, подоткнули выше коленей, и пошли, пошли, не теряя времени на разговоры. Снопы так и замелькали в их руках. Перевясло - и сноп, перевясло - и сноп...
Из-под горы выехал на косилке Петя, спешил докосить весь клин.
Золотистое жнивье, две сильные и стройные девушки; усталый, упрямый Петя; лошади, лениво отмахивающиеся от слепней, стрекот косилки, окрашенной тусклой киноварью; рыжие снопы, разбросанные по полю...
Чистая поэзия, как поглядеть со стороны, да в том и беда, что глядеть со стороны невозможно.
- А ну, Николаич! - пронзительно закричала Донька. - Давай, помогай, таскай, слаживай крестцы!
Петя спрыгнул с косилки, пошел с краю ставить снопы в крестцы, оглянулся на брата...
Не стоять же сторонним наблюдателем. Слава тоже взялся носить снопы, одной рукой сноп, другой рукой сноп, а их все прибавлялось и прибавлялось.
Тут уж не до мыслей о любви, вообще ни до каких мыслей, знай носи да носи, да не отлынивай, не отставай от Пети, откуда у того сила берется, ходит и ходит по жнивью.
Так Слава и бегал взад-вперед вслед за Петей, покуда его не сморило, и только тогда заметил, что день идет к вечеру, что синие тени бегут по полю и что пора работу кончать.
Солнце пало к горизонту, пахнуло из низины росой, Петя выпряг лошадей, пошел наискось через жнивье.
- Хватит, - сказал Петя с хрипотцой в голосе от усталости и, обращаясь к девушкам, спросил: - Вы как, домой?
- Не...
Донька отрицательно мотнула головой, а Маруся ничего не сказала, посмотрела в лиловое, быстро синеющее небо, и только легкая улыбка шевельнула ее тонкие губы.
- Подвезти вас? - предложил Петя. - Сейчас запрягу...
- Нет, мы здесь переночуем, - сказала наконец и Маруся. - На зорьке встанем и довяжем.
- А я домой, - сказал Петя и растворился в сумраке наступающей ночи.
Девушки смотрели на Славу - в синем сумраке они невесомее, расплывчатее, вот-вот утонут в ночи.
- Где ж вы нас положите? - спросила Донька.
- В избе, что ли? - неуверенно предложил он. - У Филиппыча в сторожке?
- Разве что у Филиппыча, - насмешливо согласилась Донька. - Лучше места не нашел? На то и пришли, чтоб тараканов кормить...
- А в шалаше, в саду? - осенило Славу. - Не замерзнем?
- Согреем...
Донька засмеялась.
- В саду-то, пожалуй, лучше, - сказала Маруся. - Ночь теплая...
Втроем не спеша поднялись в гору, пересекли пустынный двор, у Филиппыча в сторожке светилось окно, перебрались через изгородь над канавой.
- О-ох, - простонала Донька. - Тут обстрекаешься...
- Куда тут? - спросила Маруся грудным, таинственным голосом.
Слава взял ее за руку, и шершавые пальцы доверчиво сдавили его руку.
Шалаш смутно чернел среди яблонь.
- Сюда, сюда, - сказал Слава, отпуская руку Маруси.
Донька первой влезла в проем, зашелестела в темноте, слышно было, как опустилась на землю.
- Да тут мягко, - сказала она с довольным смешком. - А говорил, замерзнем.
Шалаш выстелен соломой, прикрытой ветхой попоной, Филиппыч часто здесь ночевал.
Замолчали, прислушались. Темно и тихо. На деревне брехали собаки, а еще дальше девки тянули протяжную песню.
- Тут боязно, - глухо сказала Маруся и сама нашла в темноте руку Славы.
- Сходить, сварить вам кулеш? - спросил он. - Я недолго...
- Еще чего? - возразила Донька. - Возиться с варевом! Повечеряем чем бог послал.
Она развязала узелок, разложила принесенную из дома еду, ласково приговаривая:
- Хлебушко, яички, огурчики...
Глаза привыкали к темноте, яйца белели на темном платке.
Постукала яйцом о жердь, облупила скорлупу, подала яйцо Славе.
- Яички крутые любите?
Снаружи стукнуло.
- Ох, кто это?
- Яблоко упало, - объяснил Слава. - Все время падают.
И только тут заметили, как сильно пахнет в шалаше яблоками.
- Угостил бы, - сказала Донька. - А то и купим, сколько дашь на яйцо?
Слава пошарил рукой у стенки - яблоки грудой лежали в глубине шалаша.
- Да бери сколько хочешь!
- Да то падальца, - сказала Донька, перебирая в темноте яблоки. - Ты бы нам с веточки, али жаль?
Слава выскочил из шалаша, затряс ближнюю яблоню, и яблоки часто застучали по земле.
- Глупый, - скорее самой себе, чем Славе, внятно и ласково произнесла Маруся. - Иди-ка лучше ужинать.
Они ели и прислушивались, собаки брехали еще на деревне и что-то шуршало в темноте, то ли птицы, то ли ветер шелестел в ветвях.
- Тихо, - негромко сказала Маруся.
