Он подстригал усы, похохатывал, напевал какие-то "трам-бам-були", а Славушка утешался возле книжек, пока адвокат, парикмахер и режиссер не собрался домой.
Нехотя пошел мальчик утром в школу, предчувствие не обмануло, его не замечали. Никитин не спрашивал, одноклассники сторонились. Кто-то что-то сказал и осекся. Славушка упрямо сидел на уроках, один Введенский разговаривал с ним, этот всегда поступал всем наперекор и особенно Никитину.
Все же из школы Славушка убежал раньше всех - наплевать на то, что его чуждаются! - но дома тоже чувствовал себя ужасно одиноко. Завтра будет то же. Вероятно, следует извиниться, но перед кем? Перед Никитиным, перед классом? Но они же бараны, бараны, и Никитин не прав, ему бы деда Мазая с зайцами...
Под вечер отворилась дверь из сеней, Нюрка заорала через порог:
- Слав-Лаич!.. - Звала мальчика по имени-отчеству, сглатывая слоги. За вами приехали!
У крыльца тарантас, в тарантасе Андриевский.
- Едемте, вызывает Степан Кузьмич...
Славушка не сразу сообразил.
- Быстров, Быстров!
Андриевский сам приехал за мальчиком, не успел тот взобраться, как Андриевский дернул вожжи, и караковая кобылка понесла пружинящей рысью.
"Что ему от меня надо? - испуганно думал Славушка. - Может быть, Иван Фомич нажаловался, Никитин в волости авторитет?"
А режиссер посмеивался, подгонял кобылку и посмеивался, что-то забавляло его, и в мальчике все сильнее накипало раздражение против Андриевского.
- Я все рассказал Степану Кузьмичу, - сказал тот со смешком. - Он одобряет вас, хотя это происшествие форменный парадокс.
- А что такое парадокс?
- Вы не знаете? Ваши стихи, например. Утверждение нового в действительности. Революция, если хотите!
С чего это Андриевский так весел?
Наконец вот и хутор Кукуевка.
Странно: Быстров живет у Пенечкиных, им уж никак не может быть симпатична революция, а Быстров олицетворение ее в волостном масштабе...
- Парадокс, - произносит вслух Славушка.
- Что? - удивленно спрашивает Андриевский и смеется. - Ах да-да!
Караковая кобылка сворачивает под купы деревьев, - вот длинный сероватый дом, вокруг цветочки.
Андриевский бросает в тарантас вожжи, кобылка трусит прочь от крыльца, сама найдет дорогу в конюшню.
Темноватый коридор, и... бог ты мой, настоящая гостиная, раза два или три видел Славушка такие гостиные в богатых домах, куда случайно попадал с папой и с мамой: козетки, пуфики, портьеры, рояль, экран, пальмы и в зеленой кадке даже араукария.
На втором году революции из взбудораженной русской деревни Славушка попал в гостиную, как после кораблекрушения из бурного океана на тропический остров... Вот тебе и прасолы!
На самом деле все не так уж здесь великолепно; купеческая роскошь, пестрые козетки и чахлые пальмы; Пенечкины сволокли в комнаты, занимаемые Быстровым, все лучшее, чтобы сохранить от возможных реквизиций.
Тишина и пустота.
- Степан Кузьмич!
Андриевский кричит с этаким приятельским подобострастием.
Быстров тут же появляется в дверях.
- А! - Протягивает мальчику руку, уверенно, как мужчина мужчине. Лаются, говоришь? На большевиков тоже лаются...
- Шура... - зовет негромко, глядя на араукарию, но его слышат, может быть, даже прислушиваются.
Появляется женщина - темные дуги бровей, бездонные глаза, тонкий нос, розовые губы - древняя икона, оживленная кистью Ватто, удивительное сочетание византийской богородицы и французской субретки.
- Разве стихи могут нарушить спокойствие?
- О, еще как! - восклицает Андриевский.
- Что же это за стихи?
И голос у нее необыкновенный, отчетливый и ненавязчивый.
- Прочесть? - предлагает Андриевский.
- Нет, нет, - останавливает Быстров и указывает на Славушку. - Он пострадал, пусть он и читает.
Славушка уставился в окно.
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем...
Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
- Как? - спрашивает Андриевский.
- Молодец, - одобряет Быстров, только непонятно кого - чтеца или автора, и осведомляется у жены: - А как тебе, Шура?
- Я знаю эти стихи.
- Нравятся?
- Нравятся, не нравятся... - Александра Семеновна грустно усмехается. Они переживут нас с тобой.
За глаза Быстрова осуждали за то, что он оставил первую жену, не по себе, мол, срубил дерево, генеральская жена борцу за народное дело не попутчица. Славушка не знает ту, что оставлена в Рагозине, но такая, как Александра Семеновна, во всем свете только одна.
- Дайте-ка нам поговорить, - обращается Быстров к Андриевскому.
- О, понимаю: конфиденция.
Едва Андриевский скрывается, Быстров поворачивает мальчика лицом к себе.
- Часто бываешь в Нардоме? - спрашивает Быстров.
- Часто.
- Дружишь с Андриевским?
Странный вопрос: какая дружба может быть у него с Андриевским?
- Дружу...
- Напрасно, - строго произносит Быстров. - Этот человек...
- Враг? - неожиданно для себя спрашивает Славушка.
- Не знаю, - задумчиво говорит Быстров. - Но ни мне, ни тебе он не друг. Революционный держите шаг. А он - ванька-встанька. Видел такую игрушку? Наклонится и тотчас вскочит.
Быстров всматривается в лицо Славушки.
- Вот ты, значит, какой... - Оборачивается к жене. - А тебе он нравится, Шура?
Александра Семеновна слегка улыбается.
