- Хлопчик нужен для революции, а не для стихов, - сказал Быстров. Понятно? Во всем мире молодежь объединяется в Коммунистический Интернационал.
- Мне вас не учить, только революция - дело мрачное, при чем тут дети?
Быстров нахмурился, исподлобья поглядел на Андриевского.
- Кому мрачное, а кому светлое, - твердо возразил он. - Вы в церкви бываете?
- При чем тут церковь?
- При том. Евангелие слушали?
- Предположим. Даже читал.
- Вы вот умный человек, образованный, словечка не скажете в простоте, а ребята не научились врать. Захотят, да не сумеют. - Быстров не смотрел на Славушку, но подразумевалось, что имеет в виду и его. - Слышали: устами младенцев глаголет истина?
- Смотря какая!
- А двух истин не бывает.
- Ошибаетесь, Степан Кузьмич, у каждого человека своя правда.
- Ну уж нет! Конечно, относиться к правде можно по-разному, можно и неправду назвать правдой, но правда одна: черное - черное, а белое - белое.
- И вы хотите построить новое общество с помощью этих подростков?
- Вы же не хотите строить? Да оно вам и не нужно! И строить новое общество будут они для себя. Не столько я с их помощью, сколько они с моей.
- Это не плеоназм?
- Чего?
- То же самое, повторенное иными словами.
- Ну и пусть... Как вы сказали?
- Плеоназм.
Быстров рассердился. Славушка заметил, как задергалась у него правая щека, она у него всегда дергается, когда он приходит в неистовство, например, на митингах; когда клеймит мировой капитал, щека дергается так, точно вот-вот с ним случится припадок. Но припадков никогда не случается, и впоследствии Славушка убедился, что Быстров отлично умеет держать себя в руках, он подергивал щекой произвольно, это у него ораторский прием, так он становился страшнее и пользовался этим приемом, чтобы показать свое особое возбуждение. Быстров болезненно самолюбив, не любит, когда его дурачат, в неизвестном словечке Быстров уловил насмешку и рассердился, нарочно задергал щекой, чтобы напугать Андриевского.
И тот испугался!
В гневе Быстров страшен, это говорят все, хотя опять же он позволяет овладевать собой гневу лишь тогда, когда требуется стать неумолимым, когда он не смеет обнаружить сострадания, когда, например, у кулаков и помещиков отбирали имущество, выселяли их из насиженных гнезд или расстреливали грабителей и дезертиров.
- Вам что-нибудь нужно? - спросил Андриевский.
- Нужно. Иначе зачем заехал бы я сюда? Слышали о положении на фронте?
- Читал.
- Меня вызывали позавчера в Малоархангельск. Офицерня рвется к Москве, нам приходится отступать. Отступаем с боями, изматываем противника. Требуется поднабраться сил, чтоб перейти в наступление. Возможно, придется оставить Орел. Но до Тулы не допустим, от Тулы мы его и погоним.
Андриевский не возражал, а он любил поспорить. Славушка понял: Андриевский не верит Быстрову, думает, что Деникин дойдет до Москвы. Пусть думает. Славушка верит Быстрову. Он только хочет, чтобы белых погнали не от Тулы, а от Орла. Он не хочет видеть белых в Успенском.
- Орел мы не отдадим, - уверенно сказал Славушка.
- А ты не рассуждай, о чем не понимаешь, - оборвал Быстров. - Тут, брат, стратегия.
Славушка насупился.
- Позволите объяснить ему это слово? - спросил Андриевский.
Быстров сверкнул глазами.
- А я и сам сумею: стратегия - умение выиграть войну, а тактика выиграть бой. Деникинцы одерживают тактические успехи, а вот в стратегии им с нами не совладать.
Славушка лучше объяснил бы значение этих слов, но, по существу, Быстров прав. Славушка доволен, что Быстров не позволил Андриевскому пуститься в рассуждения о войне.
- Вот что придется вам сделать, - заявил Быстров безапелляционным тоном. - Составьте обращение к населению на тот случай, если Советской власти придется эвакуироваться. Надо предупредить: не верить посулам, не давать лошадей - угонять, скрывать продовольствие, объявить - вернется власть, спросит с тех, кто пойдет навстречу Деникину. - Быстров схватил листок со стола. - Я напишу вам тезисы... - Это слово он хорошо знал. Но тут глаза его расширились, он прочел начало речи, которой Андриевский собирался приветствовать деникинцев. - Что это?
- Выписки. Из сочинений писателя Мережковского.
- А он кто?
- Черносотенец.
- Так для чего ж эти выписки?
- Для речи, для моей речи, сравнить - чего хотят белые и чего...
Славушка думает, что Быстров не поверил Андриевскому, но, должно быть, сейчас умнее сделать вид, что поверил.
Быстров сел за стол, нацарапал несколько слов - "лошади хлеб продукты гужповинность доносы", знаки препинания он второпях не расставил, похлопал ладонью по листку.
- Завтра к утру написать и принести в исполком.
- Я не успею...
- А не успеете, отправлю завтра в Чеку...
- Напрасно, - сказал Андриевский, от волнения грассируя особенно сильно. - Зачем прибегать к угрозам? Я и так сделаю...
- То-то. И написать так, чтоб ни у кого никаких колебаний!
Андриевскому вообще не хочется писать, а Быстров требует, да еще с огоньком... Славушка не участвует в разговоре, но внутренне он на стороне Быстрова.
