Как много говорят, толкуют, кричат об Отечестве! Как бессовестно склоняют это слово... А разве не сказано: не употребляй имени господа бога твоего всуе. А его употребляют. Спорят: что есть Отечество? Жуют, жуют это слово, а ведь это не слово. Нет человека без отца, и нет человека без Отечества. Отечество, ты моя душа, а без души нет человека!
Славушка лежал в тумане июльской ночи. Где-то за окном дрожала пронзительно нежная песня полевого кузнечика. Бежали часы секунда за секундой. Шуршали в высоте листья.
Нет, он не спал, слезы высохли, он ждал зари, ждал, когда розовый отсвет опередит солнце и окрасит пушистые облака, он клялся не забывать и не изменять, быть верным одной цели, быть лучше себя, лучше самого себя, всегда быть лучше самого себя!
16
В отступление Красной Армии никто не верил...
Проскользнули отдельные сообщения в газетах, доходили какие-то слухи, говорили, что Деникин наступает, причем имелся в виду не столько сам генерал Деникин, как вообще враждебные недобрые силы, которые катятся откуда-то с юга, с Дона, с Кубани, из далеких Сальских степей, создавалось впечатление, что белогвардейцы обходят большие города стороной, думалось, что и Успенское останется в стороне.
В исполкоме работа шла своим чередом, власть где можно подбирала хлеб, хотя и без особого нажима, делили и переделяли землю, разбирались какие-то гражданские дела, и только начальство, увы, редело день ото дня, да и сам Быстров становился все мрачнее и мрачнее.
Война ворвалась к Астаховым в образе Егорыча, младшего брата Прасковьи Егоровны. Был он неудачник, бедняк, бобыль, маленький, седенький, вертлявый старичок, все им пренебрегали, слыл он первым сплетником во всей округе и никогда не появлялся без новостей.
Настроение у всех, как перед грозой, тревога терзает Павла Федоровича, как въедливая головная боль, а вот поди ж ты, раздался знакомый скрипучий голосок, и стало как будто легче.
Трухлявая таратайка Егорыча не успела еще остановиться, а Егорыч что-то уже кому-то кричит, с кем-то здоровается, что-то кому-то сообщает и смеется заливистым детским смехом.
Лошадь он не распрягает, из чего явствует, что прибыл Егорыч ненадолго, привязывает своего саврасого одра - "чтоб тебе ни дна ни покрышки!" - к одному из столбов галереи и вбегает в кухню.
- Мир дому сему и кобелю моему!
Такое приветствие он считает отменной шуткой.
- Откуда вы, дядя? - спрашивает Павел Федорович.
- Где бывал, никто не видал, а куда спешу, никому не скажу! - И Егорыч опять заливисто смеется. - У меня новостей на сто гостей, на рупь, на пятак, а хозяйке за так, чайком угостит - даром отдам!
Без чая он не уедет, для него чай лучшее угощение, дома у него ни заварки, ни сахара, и, чтобы напиться чаю, он способен трюхать из Критова не то что до Успенского, а хоть до Москвы.
Павел Федорович вздыхает:
- Надежда, ставь самовар...
- С медком или сахарком? - осведомляется гость. - Лучше бы с медком, со свеженьким... Качали давно?
Он садится, вскакивает, снова садится, юркий, как бес, и, как бес, лукавый и любопытный.
- Троцкий себя царем объявил, - сообщает он. - Только препятствия есть...
- Кем?
- Царем!
- Ну что вы мелете? - грубо вмешивается Славушка. - Троцкий народный комиссар...
- А что из того? Разве из комиссаров в цари заказано переходить? отвечает Егорыч. - Тут другая препятствия, на царствие надо в соборе присягать, а он масон.
- Какой еще масон?
- Это я для деликатности, а проще сказать - иудей, а иудею нельзя в церкву, а без церквы на царствие...
- Вы лучше скажите, что про войну слышно?
- Льгов взят, Фатеж взят, Щигры взяты, Мармыжи взяты, Малоархангельск заберут не сегодня-завтра...
- И все вы врете, - перебивает Славушка.
Егорыч нисколько не обижается.
- Как разговаривает! Что значит молодая поколения! Надоть сестренку проведать...
Возвращается он очень скоро.
- Ничего, еще поживет, только дух от нее...
Надежда подает самовар, Павел Федорович приносит из кладовой мед и чай, сам заваривает, ставит чайник распариться на самовар, сам разливает чай по стаканам.
Егорыч пьет первый стакан торопясь, обжигаясь, второй пьет медленнее, третий совсем не торопясь.
- Паш, а, Паш, они вправду идут. В Моховом уже. Подготовился?
- А чего готовиться? Придут, уйдут...
- Подрубить могут хозяйство. Зерно схоронил?
- А чего его хоронить? Не мыши, не сгрызут.
- А я бы на твоем месте пшеничку в светличку, гречку под печку и овес бы унес!
- Да что они - кони, что ли, овес жрать, овса даже Быстров не забирает, не нарушает хозяйства.
- Так-то так, а я б схоронил! - Егорыч опять заливисто смеется, придвигаясь к племяннику, шепчет ему что-то в самое ухо, Славушка слышит лишь отдельные слова. - Снизки, борки... - Это о жемчужных снизках, что покупала в приданое дочерям Прасковья Егоровна, да пожалела отдать. - Под матрас, под ейный матрас, старуху побрезгуют шевелить... Амбре! - Старик взвизгивает. - Никто как бог, а сам не будь плох...
Егорыч по обыкновению ерничает, но Павел Федорович сосредоточен советами шутов не следует пренебрегать.
