– Пусть будет штрафной изолятор.
– На улице зима, и в штрафном изоляторе холодно.
– Это непорядок.
– Знаю. Но ничего не могу поделать.
– И вас это радует?
– Меня радует, что у нас в колонии царит настоящий порядок. А у настоящего порядка железная сила. Сила решеток, сила засовов. А люди не железные. Людям хочется есть, спать, им нужно тепло, и, если их лишить всего этого, они сдаются...
– А вы имеете право лишать их еды, сна и тепла?
– Я здесь хозяин, и все здесь зависит от меня. Я решаю, кому и сколько есть, как и на чем спать... И с кем...
– Только давай без этого, – поморщился Спартак. – Твои люди, начальник, отбили мне почки. Это в пределах правил. А если попытаешься меня опустить... Я все сделаю, чтобы до тебя добраться. Убивать меня будут, а я все равно до тебя доберусь. И задушу. Вот этими руками задушу!
Аржанов невольно вздрогнул, когда Спартак протянул к нему руки, и даже открыл рот, чтобы вызвать конвой. Но все-таки справился с растерянностью, стряхнул с себя оцепенение и сам пошел в атаку, презрительно хмыкнув:
– Напугал пуганого! Кто ты такой, чтобы меня пугать?
– Я тот, кто есть, – сурово посмотрел на него Спартак.
– Да знаю я, кто ты такой есть! Ждал, когда ты вором назовешься, а не дождался. Стыдно признаваться, да? Ты не вор, ты скороспелка. «Апельсин»! Ты и воров-то настоящих не видел. И лагерей не видел. И не знаешь, что я для тебя и царь, и бог! Что захочу, то с тобой и сделаю. И опущу, и в ШИЗО сгною! Все могу!
– Я знаю.
– Ну, и чего тогда дергаешься? Ну какой из тебя вор? Зоны не знаешь, порядков тоже... Да тебя сами воры опустят, если ты к ним попадешь. У нас тут самые стойкие, они таких, как ты, не любят...
– И что?
– А то, что зря ты все это затеял, мужик. Я же читал твое дело, звонил насчет тебя. Ты не вор, ты бандит. Рэкет, «крыши», все такое... Зачем тебе эта воровская романтика? Три года у тебя, статья нетяжелая, можешь по одной трети срока уйти. Через год то есть. Если работать хорошо будешь и содействовать правопорядку. Бригаду тебе дадим, станешь доски пилить, в ус не дуть. Через годик выйдешь. Домой вернешься, к жене. Дальше делами своими займешься. А так – только страдания... – Начальник колонии в нервном раздумье постучал пальцами по столу. Не получилось у него прихлопнуть Спартака с одного раза, потому и дергается. – То, что избили тебя, это мы погорячились. Готов принести извинения...
Спартак едва сдержался, чтобы не выразить удивление. Видимо, до Аржанова дошло, с кем он имеет дело. Спартак из Москвы, человек авторитетный и уважаемый, значит, у него могут быть солидные связи. Один звонок на волю, и в колонию нагрянет депутатская комиссия, пресса, затем появится начальство с головомойным шампунем. И неизвестно, чем все это закончится.
– Не надо извинений, начальник, – покачал он головой. – У тебя свое дело, тебе зону держать надо, чтобы никто не рыпался. А тут любые средства хороши. Я тебя понимаю, начальник. И все приму. Карцер, хлеб и вода – пожалуйста. Это по правилам. Только без подлянок, начальник. За подлянку жизнью ответишь...
– Не боюсь я тебя, Никонов. Совсем не боюсь. И твоих людей на воле тоже не боюсь. И твои связи меня совсем не пугают. Так что готовься к веселой жизни.
– Только без подлянок, начальник.
– С моей стороны подлостей не будет, это я тебе обещаю. Но в колонии люди веселые сидят, так что будь осторожен.
– Само собой.
– Может, начнем разговор сначала?
– Это как?
– Забудь, что тебя назвали вором. Бугром тебя поставим, план будешь давать, через год на воле окажешься.
– Не буду я работать, начальник. Понимаю, что ты прав, но такой уж я упертый.
– Значит, работать не будешь?
– Нет.
– Нарушение режима налицо?
– Да.
– Выходит, разговор не состоялся.
– Нет.
– Тогда извини.
Прямо из кабинета Спартака отвели в штрафной изолятор и закрыли в камере.
Грязные шершавые стены, под потолком – небольшое зарешеченное оконце, едва пропускающее свет, в углу – засиженная чаша «Генуя» без постамента, ржавая раковина над ней, на уровне груди, – как хочешь, так и мойся. Пол бетонный, студеный, две трубы между длинными стенами теплые, и в камере не очень холодно. Окошко не утеплено на зиму, но оно маленькое, поэтому и дуло из него не очень. Четыре лежака в два яруса были приперты к стене замком. Такая же система и в карцере, но здесь можно было сидеть, для этого предусмотрен «дубок» с жестяной столешницей и две скамьи вдоль него. Стены в грязных разводах, трещинах, плесень по углам. А вот доски лежаков и скамейки выкрашены до блеска.
Камера четырехместная, но Спартак был единственным здесь обитателем. С одной стороны, хорошо, потому что не надо ни с кем выяснять отношения, а с другой – это полная изоляция от внешнего мира. Вроде бы и заехал вор на зону, но где он? Почему ни слуху от него ни духу?
Какое-то время он сидел на скамье, опустив голову. Холодно здесь, тоскливо и одиноко. И еще есть хочется. А сумки с ним нет, на «карантине» осталась. Хорошо, если на склад сдадут, как положено, а если бакланы раздербанят?
