Управившись с кормушками, Урманов большим сачком зачерпнул из загородки несколько больших рыбин, уложил их в корзину и, прикрыв сверху плетеной крышкой, уселся на деревянный настил, смотреть, как восходит солнце.
Небо между черными горами со стороны восхода сделалось пурпурно-лиловым, потом загорелось оттенками желтого, оранжевого, красного цветов. Мелкие розоватые облака снизу вспыхнули ярким золотистым огнем. Потом медленно, будто кто-то неспеша отодвинул заслонку, в небе обозначились и заиграли тонкие солнечные лучи. Они были нежными, полупрозрачными, почти эфемерными, но быстро крепли, набирая силу. Мягкий свет от них озарил горы, и они обрели рельеф, стали как будто ближе. Все сильнее, все ярче разгорался небесный огонь, высветляя лазурное небо. Все больше света становилось вокруг… И вот, наконец, из-за края горы показалось само светило.
Урманов сидел, свесив ноги к воде, словно завороженный. Такая красота открылась ему. На эти минуты он позабыл обо всем, как будто улетел куда-то далеко-далеко, может быть на другую планету…
За спиной раздались шаги, Урманов обернулся.
– Рыбы наловил? – спросил, присев рядом на корточки одни из охранников – улыбчивый, молодой боевик по имени Шама.
– Наловил.
– Я возьму одну.
– Бери.
Урманов открыл крышку. Охранник взял большую серебристую рыбину за хвост, вытащил из корзины, но та вдруг взбрыкнула у него в руках и, вырвавшись, полетела вниз.
– Ух, ты! – весело воскликнул он, с трудом поймав ее на лету.
Урманов невольно улыбнулся. Шама как будто только сейчас заметил его разбитое, распухшее лицо и недостаток зубов во рту.
– Анзор?
– Да.
Шама недовольно покачал головой и с осуждением зацокал языком. Потом ободряюще ткнул пленника в плечо – мол, ничего, все пройдет. Урманову стало теплее на душе от этой неожиданной поддержки. Видно было, что Шама и сам недолюбливал Анзора. Да и не только он.
Поеживаясь от утренней прохлады, Урманов понес корзину с рыбой в дом. В особняке было два входа – парадный и черный. Урманов обошел дом и вошел со двора. Нанаш и Бана были уже на кухне. Обе в платках, в просторной домашней одежде.
– Ставь сюда, – сказала Нанаш, освобождая на скамье место для корзины.
Когда-то она была, вероятно, ослепительно красива. Это было видно по правильным, аккуратным чертам лица. Но безжалостное время наложило на нее свой отпечаток…
– Посиди, – кивнула Урманову Нанаш. – Сейчас кое-что принесу.
Урманов послушно опустился на лавку. Здесь было так тепло, уютно и пахло едой.
Бана возилась возле плиты. Она была очень добрая женщина. С ней Урманов всегда при случае перебрасывался парой-тройкой фраз. Обе они, и Бана, и Нанаш, относились к нему по-человечески.
– Ой, как он тебя! – Бана сочувственно осмотрела Урманову лицо. – Больно?
– Ничего, – Урманов попытался улыбнуться.
– Ой, и зубы!..
Урманов, молча, кивнул.
– Ты держись от него подальше. Это страшный человек. Страшный…
Бана передвинула на плите кастрюли, что-то помешала половником в одной из них. И, оглянувшись заговорщицки по сторонам, тихо произнесла:
– Бежать тебе надо… Иначе убьет он тебя, искалечит… Подумай.
– Не могу, – тяжело вздохнул Урманов. – Тогда он убьет остальных.
Бана взяла миску, зачерпнула половником из кастрюли, поставила перед ним.
– Ешь… Только не скажи никому.
Урманов кивнул. Запах еды кружил голову. В миске было настоящее мясо.
– Говорят, может скоро уберут его… Отправят в другое место. Только ты тс-с-с… Молчи.
– Угу.
– Он же и на меня тут не раз пытался голос поднимать… Кто ты такая, я тебя зарою, же-е-е-енщина!.. А я ему говорю… Иди к своим войскам и там командуй. А здесь нечего… Он как взбеленился весь – Я-а-а! Да я-а-а!.. Думаешь, Джамал тебя защитит?!
Стукнула дверь, в кухню вошла Нанаш. В руках у нее была стопка больших лепешек. Она сняла одну сверху и положила перед Урмановым на стол.
– Ешь здесь, с собой не бери… И не болтай. А то Ада или Фариза если узнают – будет тут…
– Да, – подтвердила Бана. – Попадет нам тогда.
Урманов был благодарен этим женщинам. Они по-матерински жалели его, и он с глубокой признательностью принимал от них такие нужные, такие необходимые слова утешения и участия. Это придавало ему сил, не давало потерять веру в людей, а значит – и в самого себя.
