— Да, потому что… потому что я не могу не читать! Новости сыплются на меня отовсюду! Мне начинает казаться, будто весь мир против меня. Люди пишут, что я шлюха. Что я глупая, высокомерная, желают мне смерти. Но они меня не знают! Ничего обо мне не знают! Просто увидели меня на фотографиях. Так хочется спрятаться ото всех!
Мы продвигаемся по уютной тесной улице района Ист-Виллидж. Все лучшие ночные заведения Нью-Йорка сосредоточены здесь, в том числе и клуб, в котором проходит презентация. Людей на улицах немного — лишь небольшие группки курящих у дверей баров. Причина тому — холодная и промозглая февральская погода.
Глянув на меня сверху вниз, Том вдруг говорит:
— Прости. Это все из-за меня.
— Что? — Я поднимаю на него голову. Том снова извиняется, и я ничего уже не понимаю.
— Я попросил мне помочь и обещал защитить. Но от давления я не могу тебя уберечь. Это то, с чем сталкивается каждый, кто выходит в общественное поле. Мы все через это прошли, но тебе особенно сложно, я понимаю и чувствую себя виноватым. Я знал, что так будет. И все равно уговорил пойти на это.
Я смотрю себе под ноги. Улицы вымощены темной крупной плиткой. Здания — из красного, черного и коричневого кирпича, с решетчатыми фасадами и уличными лестницами. Слова Тома эхом звучат в голове. Знал, но уговорил.
— По крайней мере, ты говоришь честно, — подмечаю я. — В конце концов, я сама согласилась. И знаешь, Том… — я бросаю на него мимолетный взгляд. — Тебя тоже травят. Я видела. Тебе тоже непросто.
Его губы искривляются то ли в отвращении, то ли в пренебрежении.
— Знаешь, очень легко поверить в чужие слова о себе, — задумчиво говорит он. — Поверить, что ты плохой. Весь мир под это заточен — ткнуть носом в то, что ты плох. Сломать волю и сравнять с массой.
Мы медленно продвигаемся по улице до небольшого парка и заходим в него.
— Но суть в том, чтобы выстоять и продолжать гнуть свою линию. Ты не обязана выслушивать мнение каждого. Я научился этого не делать.
— Ты сильнее, чем я. Всегда таким был.
Том мягко усмехается. Его рука проскальзывает вдоль моей спины и ложится на плечо. В парке теплое освещение, и, кроме нас, никого нет.
— Помнишь, я однажды сказал, что мы слишком похожи?
Кивнув, я смотрю на него.
— Я — скала, — отвечает Том. — А чужое мнение — волны. Они разбиваются о меня, но мне плевать. Я как стоял, так и буду стоять.
Мы идем по аккуратным дорожкам парка, оставляя за спиной лавочки и фонари. Вдруг становится очень спокойно. Я чувствую поддержку. Знаю, что он проходил через это, и я не одна. И, в конце концов, я тоже — скала.
Мы пересекаем парк и выходим с противоположной стороны. На этой улице заведения намного проще, чем там, где мы были изначально. Кругом потрепанные вывески, навесы и облупившаяся штукатурка зданий. Увидев бар-закусочную, Том предлагает зайти. Пройдя внутрь, мы занимаем дальний столик в углу и подзываем официантку в чепчике и фартуке с рюшами. Диваны здесь ярко-красные, столы деревянные, а стены выложены белым кафелем. Атмосфера шестидесятых в классическом американском кафе.
Мы заказываем картошку и газировку. Оставаясь с Томом наедине, ко мне снова возвращается неловкость.
Черт возьми, как же искусно мы делаем вид, что ничего не произошло. Но я так не могу, а потому начинаю:
— Том, я хотела сказать… — и опускаю взгляд.
— Да?
— Не думаю, что нам стоило… тогда после концерта… Не знаю, что на меня нашло. Секс без обязательств не для меня.
Том молчит.
— Мы не должны были этого делать, — добавляю я.
— Почему ты так думаешь? — спрашивает он. — Мы ведь оба хотели этого, оба получили удовольствие. Так почему нет? Я имею в виду, ты не должна себя винить.
— Я не виню, просто… — Я качаю головой. — Поняла, что секс для меня очень важен. Это намного больше, чем просто вставить и кончить. А ты не будешь со мной встречаться, чтобы оправдывать мои ожидания.
Том поджимает губы.
— Ты права. Не буду.
Я сжимаю челюсти, осознав, что если и чувствую боль от его слов, то совсем чуть-чуть. Я давно смирилась с таким порядком вещей.
— Но, кажется, я снова начинаю в тебя влюбляться, — почти шепотом говорит он.
Меня словно пронзают стрелой насквозь. Я не дышу. В ушах звенит, а сердце резко болезненно сжимается.
— Что… что ты сказал?
Мы смотрим друг на друга, не в силах произнести ни звука. У Тома пересохли губы. Приходит официантка и расставляет по столу еду. Когда мы снова остаемся одни, Том прочищает горло.
— Белинда, как ты думаешь, можно ли насильно разлюбить человека? Сделать это, когда не хочешь?
— Не знаю. Вряд ли…
— Я пытался разлюбить тебя.
К лицу приливает кровь, в горло словно воткнули иголки.
— Я пытался разлюбить тебя и стереть из своей памяти.
— Ты поэтому не навещал меня? Пытался стереть?
Том кивает.
— В рехабе ты должна была справиться со всем сама. Если бы я появился, то мы бы снова оказались в бесконечном круге, где я тебя спасаю. Ничего бы не вышло.
Опустив руки под стол, я сжимаю кулаки.
— Звучит как полный бред, — выдавливаю я с трудом.