Работа на каторге больше не изнуряла его больной организм, Тиммонз, по-прежнему, заходил навещать и осматривать Калверли, утверждая, что парень идет на поправку; в действительности, он был единственным человеком, с кем Джастин мог поговорить в отсутствие капитана, что бывало крайне часто. Ему разрешалось выходить из замка, - видимо Алекс проникся неисчерпаемым запасом доверия, так как даже подписал документ, который приказал Джастину носить с собой, чтобы не попасть под плеть или пулю за отлынивание от работы: без его письменного ордера или личного распоряжения, Джастину, такие прогулки по лагерю, были заказаны. Держа в кармане жилета разрешение на свободное передвижение по территории гарнизона, он был относительно спокоен, зная, что ни одна тварь не подойдет к нему ближе, чем на тридцать футов и это внушало некую радость, которая омрачалась только отсутствием Дерека Маррея, уехавшего на фронт. Джастин признавался себе в том, что, по-правде, скучал по мальчишке и просил у всех богов, чтобы они сохранили жизнь молодого северянина, вернули его домой, где бы он ни был. Он заглядывал в Вайдеронг, общался с Майклом, который благодаря негласным усилиям Тиммонза, почти поправился и принялся за работу уже спустя две недели после побоев; теперь солдат был тих и мрачен каждый день, но отсутствие сержанта-контрабандиста, который чуть не забил его до смерти, сказывалось на его настроении и, со временем, Майкл отошел от пережитого, не уставая, практически, падать в ноги своему спасителю и благодарить. Другие дни Джастин проводил, шатаясь по замку, рассматривая романский стиль, о котором раньше много читал, увлекаясь средневековой архитектурой, но чаще всего, он грелся у камина в малой гостиной, в обнимку с книгой из коллекции Эллингтона. Джастин все больше ненавидел северную зиму и жался к огню, стараясь не вспоминать о палящем южном солнце над Техасом, где даже самая суровая зима была почти бесснежной и сухой.
- Ты что любишь Вальтера Скотта и Марка-Антуана Мюре? – удивлялся Джастин, увлеченно рассматривая книги на полках, пока Алекс подписывал какую-то очередную бумагу, мурлыча себе под нос незамысловатую мелодию.
Такие моменты выпадали крайне редко, так как до семи часов вечера Эллингтон, как правило, пропадал в Вашингтоне, занимаясь организационными вопросами, а, возвращаясь в гарнизон, он еще около часа проверял работу в секторе 67 и давал указания в зале для собраний. Сегодня было воскресение и Эллингтон, судя с его слов, уже успел разобраться с накопившимися делами, посвятив вечер лично себе.
- Нет, я их всего лишь читаю, но если бы они были живы, я бы не отказал им в любви – большой и чистой. – Капитан отложил документы и хрустнул суставами пальцев, устало вздохнул, откинувшись на спинку кресла, и расплылся в совершенно бесстыдной улыбке, наверняка предаваясь сладким грезам о вышесказанном.
- Тогда в числе твоих любовников так же Квинт Гораций, Френсис Бэкон, Томас Гоббс, Рене Декарт, Пьер Гассенди… - Джастин провел пальцами по корешкам плотно стоящих книг, оглядел полное собрание сочинений видных политиков античности и возрождения, вынул одну, раскрыл наугад и улыбнулся прочитанному.
- Неужели вы, лейтенант, ревнуете? – Джастин видел сдержанную радость на его лице, а в глазах читалось торжество и веселье.
- К покойникам? – Джастин пролистал несколько страниц книги, пытаясь не замечать навязчивого желания, овладевающего им каждый раз, когда Алекс смотрел таким провокационным взглядом, словно бы вызывая на дуэль. - Ни в коем случае, господин капитан. Я больше остерегаюсь живых.
Он оставил на тумбочке у кровати раскрытую книгу и приблизился к Алексу, зайдя к нему со спины, положив руки на широкие сильные плечи и сделав несколько массирующих движений. Тот хмыкнул и откинул голову назад, глянув своими чертовскими глазами.
- Моя жизнь связана только с тобой, а на тот свет я пока не собираюсь, так что тебе не о чем волноваться.
- Если вдруг соберешься, не забудь мне сообщить. – Джастину было не так смешно как Александру, ведь он никогда не воспринимал смерть как шутку и не насмехался над костлявой сукой, но, живя с ним, многое уяснил: в первую очередь, то сумасшедшее и извращенное, в некотором роде, восприятие действительности, через которое тот классифицировал мир внутри своей больной головы.
Все его слова, в конечном счете, сводились к некому подобию старой шутки и Калверли, со временем, привык: он стал воспринимать слова не так прямо и не с такой страстью как прежде, перестав оспаривать каждое его слово и перечить через каждые пару секунд диалога. Он открывал для себя слово «страсть» в новой его ипостаси; теперь Джастин действительно ко всему относился со страстью, даже к такому неестественному явлению, как секс с мужчиной.
- Непременно. И что тогда ты сделаешь? – С напускным безразличием, осведомился Алекс.
- Вытащу тебя. – Уверенно сказал своим надтреснутым хриплым голосом Джастин: он смотрел на влажный блестящий рот и не смог пересилить свое желание, накрыв его губами.
