Джастин сам задавал ритм, поднимал бедра, бросаясь навстречу движениям, принимая в себя истекающую плоть, не контролируя заходившееся в поте и крике тело: разрядка наступила неожиданно и сильно, накрыв теплой волной. Джастин почувствовал, как его тело, освобождаясь, пропускает через себя пульсирующий спазм, услышал, как протяжно стонет Эллингтон, также ощутив это, в тесноте сокращающихся вокруг его члена стенок. Джастин шумно выдохнул в последний раз и резко обмяк, распластавшись на сбитых простынях. Капитан соскользнул с него и почти упал вперед, уткнувшись лбом в колени Джастина, тяжело дыша и простонав что-то непонятное.
Он чувствовал усталость и приятное покалывание в конечностях, оглушительное ощущение завершенности, когда даже пошевелиться страшно, потому что тишина, повисшая в комнате, кажется пугающе хрупкой и до сих пор держит рассеивающийся звук их стонов и криков, которые сейчас, казалось, принадлежали другим людям, - более смелым, более счастливым, тем, кто вольны были слушать желания своего тела, а не слепые рассуждения разума.
- Алекс, - Джастин повернул голову и посмотрел на капитана, и почему-то стало больно дышать, как будто легкие забило дымом. - Алекс…
Тот привстал и Джастин быстро поддался вперед, сев рядом, глядя в зеленые глаза и смутно подмечая, что уже светает, и комната, залитая голубым светом, становится все меньше, будто сужаясь к изумрудным глазам. - Как жаль, что ты безумен, - ему казалось, что слова разъедают горло, стекают вниз, словно кислота, а глаза его приросли к горящему взгляду напротив, - как я боюсь этого. Я вижу это по тому, как ты смотришь на меня, как дотрагиваешься, вижу по твоим поступкам. Этот страх убивает меня…
Джастин покачнувшись, упал ему на грудь, стискивал его плечи и, закрывая глаза, чтобы не видеть лицо: оно казалось болезненно искаженным, бледную кожу прорезали глубокие морщины. Как же сильно он хотел произнести другие слова, в которых бы прозвучало больше надежды и тепла, для них обоих, но истина была сильнее и она ютилась в самом центре сознания, предостерегая. Джастин почувствовал, как согревает затылок теплое осторожное дыхание, сильные руки, касающиеся его виска, зарываются в его волосы, и нашел губами нежные пальцы, начал исступленно, как сумасшедший, целовать их, прижимая к себе ладонью и тихо шепча:
- Ты знаешь, как мне больно видеть тебя таким? Я хочу помочь тебе, но я не знаю как…
- Ты умудрился все во мне разнести к чертям, а сейчас пытаешься собрать воедино по кускам? – Алекс обхватывает лицо Джастина ладонями, заставляя посмотреть в глаза, нервные пальцы, все еще влажные от масла, скользят по скулам. - Не думаешь ли ты, что тот человек, которого ты стремишься создать, станет на порядок хуже, чем сейчас?
- Хуже быть не может, а лучший - мне не нужен. – Он сказал чистую правду, утомленно послав доводы трезвого рассудка к чертям: опьяненный, оглушенный, задыхающийся, дрожащий, как после тяжёлого боя, он понимал, что теперь игра бесповоротно окончена, оставив после себя руины бывшей жизни, на просторах которой играл и завывал одинокий зимний ветер, - режущий, колющий, пронизывающий.
Плечи его содрогались, словно он едва сдерживал подступающую истерику, а, глядя в глаза Алекса, где светилась неприкрытая боль, он и вовсе сорвался на сдавленный всхлип: свет в глазах любовника становился все ярче, на него было невыносимо больно смотреть, и отвернуться было невозможно. Эллингтон ничего не ответил, но, залитое бледным утренним светом, изможденное лицо его, осветила загадочная улыбка, придав что-то неистовое выразительным и странным его чертам.
- Спасая близких, действуй без опаски: таить любовь опаснее огласки… - До Джастина донесся его тихий, ровный голос, подобный стону северного ветра и он, с упоением, слышал в нем отражение собственных мыслей, высеченных в голове, ощущая, как душа Алекса, поселилась в его собственном теле, дрожа от желания и изнывая от жажды любви.
- Опасней и вредней укрыть любовь, чем объявить о ней (7). - Тихо продолжил Джастин, нетерпеливо найдя жаркие, податливые губы, скользнул по ним, словил дразнящий язык – каждое прикосновение отдавалось почти физической болью, сводящей с ума, судорогой, сковывающей каждый мускул тела, скручивающей его в тугой узел.
