Сминая возбужденный орган в ладони, другой же удерживая за бедра, Алекс припал к его губам. И, со странным выражением, в глубине зеленых глаз, как будто, испытывая не меньшее изумление от собственных действий, продолжил активно водить ладонью по члену Джастина, и ниже, ласкающими пальцами, задевая поджавшуюся мошонку, нежно надавливая на сочащуюся на головке его ствола дырочку и размазывая по ней смазку. Член, в его ладони, вздрагивал, сильнее наливаясь горячим потоком, вторая рука скользнула с поясницы вниз, дотронувшись до влажного отверстия, откуда все еще истекало семя Эллингтона, который легко ввел в расслабленное кольцо мышц палец, быстро найдя знакомый бугорок наслаждения, ухмыльнувшись, когда, в ответ на это, Джастин зашелся новым стоном, в неосознанном порыве сжав его руку. После чего он снова ускорился, сильнее и крепче обхватив твердую влажную плоть: движения стали резкими и только, когда через несколько коротких минут, услышал низкий гортанный стон, и Алекс ощутил на своих пальцах густую белесую жидкость, он позволил Джастину упасть на подушки и забыться глубоким сном.
Эллингтон отдышался и, повинуясь нервной привычке, достал карманные часы, размышляя, успеет ли он навестить доктора Тиммонза, который, еще около двадцати минут, должен быть где-то на территории гарнизона, пока его экипаж не прибыл. Он обтер тело влажным полотенцем и быстро оделся, но, уже выходя, задержался на миг, посмотрев на мирно спящего парня, чье присутствие делало его унылое существование намного ярче и живее, даря второе дыхание. Александр улыбнулся уголками губ и поднял с тумбочки книгу, которую Джастин начал читать и первое, что он увидел на раскрытой странице, заставило улыбку исчезнуть с лица:
«Говорят что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх». (8)
8. Макиавелли - «Государь» [XVII c.49]
*
Вначале появилось лишь смутное ощущение - так чувствуешь себя, захворав и просыпаясь с тяжелой головой, - все гудит и ходит ходуном от мыслей. До сих пор Джастин жил, почти бездумно, в своем ограниченном тесном мире, заботился лишь о том, что казалось значительным или забавным людям, которые им управляли, будто бы навязывая свои мысли человеку с ограниченным разумом, никогда ни к кому не проявляющим горячего интереса. Он давно растоптал и похоронил для себя понятие «честь» и «долг», понимая, что настоящие душевные потрясения были ему неведомы до этой войны и плена. Все его домашние дела были упорядочены, вся его жизнь была распланирована. В силу воспитания он покорялся семейному долгу, соглашаясь на свадьбу с женщиной, которая была для него сущим демоном - ведь он мечтал когда-то разделить заботы и радости с помощницей и супругой, в одном лице. Хотел выбрать одну из тех превосходных женщин, которых зовут хлопотуньями, из разряда тех домовитых хозяек, что всегда суетятся и трясутся над детьми. Но он всегда знал, что это, может случиться не ранее, чем второе пришествие, а до этого момента, он получал земли и деньги своей супруги, его первенец, мог наследовать громкий титул, становясь единственным кровным представителем мужского пола, в этой аристократической семье, после старого графа – отца Женевьев. Как какой-то проходимец и альфонс, и дело принимало несколько одностороннее направление: казалось, что вся его жизнь посвящена непрерывному, самозабвенному, не имеющему ни конца, ни края служению людям, которые навязывали ему свои интересы. И так вплоть до момента смерти, так же запланированной: в мягкой постели, в изголовье которой будут стоять его наследники, покорно и горестно склонив головы, и они же, - прелестные и послушные, любящие дети, словно стервятники, накинутся на его, еще не остывшее тело, борясь за наследство покойного отца. Беспечность царила в сердце и в мыслях Джастина, пока не пришла проклятая война. Словно, неожиданно, что-то случилось, сломав его мир и пропустив в него огорчения и боль, которые смутили поверхность его души. В тот короткий миг осознания, когда лейтенант стал тем, кто он есть, и, глядя в полные гнева глаза своих противников, в которых отражалась, неведомая ему прежде, глубина человеческого страдания и низости - словно какая-то плотина рухнула в его душе, и наружу хлынул неудержимый поток горячего понимания, вызвав скрытую лихорадку, которая для него самого оставалась необъяснимой, как для всякого больного его болезнь.
