Он понимает, что ему остается только взывать к основным, самым глубинным человеческим чувствам внутри Алекса, убеждая сделать обдуманный выбор. Его грубость и безразличие были невообразимы; Алекс, то ли в силу своей прогрессирующей болезни, то ли из-за каких-то личных убеждений, испытывал противоестественное, непреодолимое отвращение ко всякому человеческому горю.
- И там остатки вашего Эскадрона. - В глазах Эллингтона застыли злость и неудовлетворённость, а сам он побледнел от ярости, но голос его оставался пронзительно холодным и подчеркнуто отвлеченным.
- Мы проиграли, это конец. Они уже ничего вам не сделают. Если к концу недели ты займешь нашу столицу, то сможешь объявить на международном конгрессе о конце гражданской войны.
“…и отпустить меня. Я хочу вернуться домой”.
Казалось, Алекс смотрел на него откуда-то издалека, будто не слушая, совершенно не понимая всю боль, звучащую в его голосе, умышленно не глядя в каре-зеленые глаза, не замечая, как силы стремительно покидают его. Джастину захотелось вздохнуть, чтобы избавиться от мучительной боли в левой стороне груди, ему отчаянно нужно было вдохнуть, но воздух вокруг загустел, словно плавился, как марево над землей в знойный день. Он едва сдержал себя, однако он не помрачнел, не изменился в лице, но стараясь не выдать охватившую его дрожь, сжал руки в кулаки, ожидая ответа.
- Нет, пока держится Джорджия, я не созову конгресс, даже если мои ребята будут свободно гулять по Ричмонду. – Протянул Эллингтон решительным, небывалым тоном, с полным сознанием того, что делает. - Не делай напрасных попыток.
- Это безумие, Алекс! Я умоляю тебя остановиться, ты же убьешь невинных людей.
Джастин чувствовал тупую боль от осознания того, что он не в силах что-либо изменить, - это была слепая боль горести, какую ощущает раздавленная улитка в саду, лишившись своего панциря, и этому моллюску остается только безысходность, - высыхать под жесткими лучами солнца. Именно чувство свершившейся беды всё острее и острее овладевало его сердцем, накрывало влажным одеялом, рождающееся в душе состояние безысходности и беспомощности, слабости перед несокрушимой силой.
- И это должно меня остановить? – Он насмешливо посмотрел на Джастина, скривив полные губы в едкой улыбке, и сложил руки на груди.
Калверли побледнел, у него похолодело в груди и в животе, а сердце забилось, точно во всем теле сразу и показалось, на миг, что он оглох от шума крови, бурлящей в жилах.
- Ты просто спятил. - Злость туманила разум, боль тугим свинцовым комком собралась в горле, но он почти с наслаждением видел, как меркнет ненавистный оскал на лице капитана и только через несколько быстрых секунд, Калверли понял, что с ним что-то происходит и резко кинулся к нему.
Эллингтон качнулся было вперед, но в последний момент схватился за стул и отшатнулся обратно, в этот миг Джастин подхватил его под руки и облокотил спиной о стол, придерживая за плечи. Он побоялся разжать пальцы, но поспешил ослабить хватку, будто бы Алекс был столь хрупким, что мог развалиться на части под его руками.
- Алекс, что с тобой? – голова капитана безвольно упала на грудь, и он тихо простонал что-то неразборчивое, но от его болезненного голоса у Джастина подкосились ноги. - Ты пугаешь меня… Позвать Эдгара?
- Нет, не надо. - Глухо произнес тот, в сложенные ладони, закрывая слезящиеся глаза и судорожно вдыхая носом воздух.
Джастин, хотел было возразить, что помощь лечащего доктора необходима, так как сам он ни черта в этом не смыслил и порядком растерялся, одолеваемый своим испугом, но вдруг рука Эллингтона, с неожиданной силой, схватила его за предплечье:
- Останься.
Казалось, что его сломанное дыхание, как будто проникало в Джастина, и тот поспешил словить его, приблизившись к низко наклоненному лицу.
- Алекс? О, черт, у тебя кровь идет! - через пальцы просачивались маленькие багровые капли, скатываясь по кистям за рукава рубашки, и Джастин едва смог отвести окровавленные ладони от лица Эллингтона: словно все мышцы его тела разом одеревенели.
Леденящее светило холодного разума, сейчас же, зажглось в зеленых глазах, и Джастин увидел, как светлеет взор северянина, встретившись с его обеспокоенными глазами, как безумие медленно сползает и растворяется у них под ногами. Джастину казалось, что Алекс сидит на костях своего умирающего безумия, зная, что из праха вновь возродится болезнь. Столь же неожиданно, как и прежде, но, сбрасывая со своих плеч бледный саван эгоизма, Алекс вновь ощущал дрожь от горячего потока крови в своем, ожившем теле, и Джастину до боли в пальцах захотелось обнять его.
- У тебя кровь идет носом, - повторил лейтенант, дотронувшись до красной дорожки, проложившей свой путь вдоль губ Алекса.
